В этот раз правила игры она принимает с готовностью: выгибается так, что боль пронзает все пострадавшие ранее участки тела, жмётся к Нигану настолько, насколько это позволяет незавидная гибкость и не отводит затуманенного взгляда от его лица. Всё существо Джейд кричит о подчинении, хотя она, не соображая почти ничего и изводясь от пожара в венах, всё же кусает себя за язык, пресекая желание попросить о большем томным шёпотом. Это, в самом деле, будет уже слишком.
Всё, как и предполагалось, возвращается, захлёстывает с головой бешеной волной адреналина, жара и податливого электричества. Джейд чувствует себя живой. По-настоящему живой. В её теле копошится столько чувств, столько энергии, столько безумства, что это не назвать никак иначе, кроме жизнью.
Когда губы Нигана в который раз припадают к шее — уже не так взвешенно, как прежде, а сумасбродно, рьяно, головокружительно резко — Джейд обвивает его плечи, поистине наслаждаясь каждой секундой того, что раньше не смела себе позволить. Этот мужчина — самый чудовищный и жестокий из всех, известных ей, но она в самом деле хочет его. Постыдное откровение в положительном смысле рвёт крышу, сигнализируя, что здравый смысл окончательно отключен за ненадобностью. В этот момент кажется, что отключен он навсегда.
Тихим треском платье реагирует на попытку Нигана задрать узкий подол повыше — едва ли ткань в самом деле разошлась, скорее просто протестует против такого обращения и рекомендует сбавить обороты. Джейд, например, тоже кажется, что она вот-вот разойдётся по швам: в теле бушует торнадо, заставляющее извиваться и действовать так, будто важность потеряло сразу всё. Была в двухтысячных какая-то песня, где солист задавался вопросом «Если этот день последний в твоей жизни, что ты сделаешь?»³. Только теперь Джейд может с уверенностью дать ответ тому парню: в своей последний день она, должно быть, трахнет лидера Спасителей и не испытает по этому поводу ни капли раскаяния и обойдётся без чувства вины.
Движимая столь обнадёживающей, подначивающей мыслью она возится с пряжкой его ремня, но руки оказываются перехвачены крепкой хваткой Нигана. Он сжимает их до ломоты в запястьях, поднимая до уровня груди, и, с ехидством заглядывая в лицо, часто дыша уточняет:
— Ты же не хочешь меня?..
Это забавно. В самом деле забавно — какие-то спазмы сотрясают грудь Джейд, и она вынуждена признать, что больше всего они похожи на смех. Немного истерический, монотонно-визгливый, но всё же смех. Когда он затихает, в своё оправдание находится только констатация железобетонного факта:
— Люди ошибаются. Я и вовсе делаю это постоянно.
— То есть, хочешь?
Согласие рвётся наружу, но всё же вяжет во рту — Джейд морально не готова произнести это вслух и чувствует апатию от того, что Нигану, похоже, нужно это услышать. Неужели того, что говорит её тело, недостаточно? Сглатывая с явным трудом, она выталкивает из себя неуверенное:
— Выходит, что хочу, — надеясь, что этого хватит.
Резь в горле становится следствием переизбытка откровений на один квадратный сантиметр ситуации, и за это хочется потребовать какую-то компенсацию. Ниган, наверное, определяет это по её виду, поэтому благородно отказывается от смакования собственного триумфа и прижимается своими губами к губам Джейд, отвлекая её от всех мыслей глубоким жарким поцелуем. Это срабатывает: в голове не остаётся ничего лишнего.
Он по-прежнему пресекает любые попытки прикосновений, сжимая запястья, и ей приходится промычать нечто возмущённое, чтобы получить хоть немного свободы — Ниган без особой охоты выпускает из своей хватки одну руку. Ею Джейд скользит по его затылку и с упоением запутывается пальцами в волосах, взлохмачивая их — кажется, такой вольности она себе ещё не позволяла, и это настолько в новинку, что, наверное, сдаться в его плен стоило только ради этого ощущения. Лидер Спасителей с гулким шипением выпускает воздух сквозь стиснутые зубы. Он делает так каждый раз, когда его тело чрезмерно реагирует на какую-то ласку, но сейчас, почему-то, за уже ставшей по-своему привычной и понятной реакцией следует нечто новое; Ниган отстраняется и, прижимая к губам пальцы, будто ощущает острую нехватку прерваного поцелуя, спохватывается: