— Я всегда хотела жить. Прикованная к кровати, обмотанная теми трубками и капельницами, я хотела жить.
«Ты в порядке, Энни?»
Любопытный и ужасающий по своей сути факт: когда родители вернулись домой и обнаружили одну из дочерей мёртвой, они первую минуту наперебой звали её, спрашивая, что случилось. В точности как сраный Майкл Джексон. Джейд помнит, как она, привалившись плечом к дверному косяку и после истерики в подвале в обнимку с отключённым генератором даже не пытающаяся выдавить из себя ещё немного слёз, слушала, как мать причитала «с моей девочкой всё в порядке».
Может, быть «в порядке» в самом деле значит быть мёртвым?
— Почему, Джейд? Почему ты так легко повелась на просьбу, которую я озвучила под воздействием эмоций? — слезливое дрожание в голосе Мии больше не кажется озлобленным или агрессивным. Она трёт лоб, глубоко вздыхает и проводит рукой по волосам, прежде чем продолжить, виновато пряча глаза: — Знаешь, как страшно было умирать? Когда аппарат накрылся, и я не смогла дышать? Когда я поняла, что не могу позвать тебя и попросить остановиться, потому что в моём горле булькала желчь?
Джейд не может этого слышать. Всё внутри неё бунтует, взрывается, окисляется от этих слов, от их сути, от самой Мии, которой здесь быть уж точно не должно. Сознание плывёт, добиваемое убийственным треском мелодии на фоне, и руки сами собой тянутся к ушам, собираясь заглушить любые звуки, помогая отрешиться от происходящего, вычеркнуть себя из трижды отвратной сцены. Сердце толчками таранит клетку рёбер, и почему-то в этом стуке угадывается начало панической атаки: приходится до рези в глазах зажмуриться, надеясь, что темнота поможет немного поубавить накал страстей.
«Ты в порядке, Энни?»
— Ты в порядке, Джейд? — издевается сестра, кривляя слова на мотив любимой песни.
Когда Джейд осмеливается открыть глаза, кожа Мии начинает лопаться в точности как воздушный шарик, налетевший на иглы. Последовательность сменяется слишком быстро, но её всё же реально уловить: вначале расползается лоб, трескается переносица и только потом прорываются вздувшиеся волдыри на щеках, обнажая грязно-желтый череп, покрытый полупрозрачной плёнкой сухожилий. Влажные из-за слёз глаза сёстры, горящие осуждением, остаются прежними, но вспыхивает в них что-то новое, непозволительно похоже напоминающее киношную одержимость.
«Это была твоя погибель?»
Она всхлипывает, и из глаз вместо слёз сыплется что-то белое. Крупные продолговатые капли, неспешно скользящие по щекам и падающие на пол с резвым «плюм-с», на поверку оказываются опарышами — черви, извиваясь, добросовестно выполняют свою роль и заполоняют лицо Мии в точности также, как это сделали бы слёзы, так что сначала это почему-то даже не вызывает отторжения. Только когда до Джейд доходит тошнотворность ситуации, она отшатывается, но мертвецкие пальцы больно сжимаются на предплечье и тянут на себя — рывок такой, которым и в ад затащить можно. Потерянное равновесие ведёт к падению, но падать в этот раз мягко: тело влетает во что-то сравнительно нежёсткое, вздувшееся, похожее на слабо надутый батут для детей.
«Ты была сбита с ног?»
Пока Джейд приподнимается, в ужасе намереваясь отползти, сестра, на которую, как выяснилось, она и упала, продолжает плакать. Её живые слёзы заполняют комнату в геометрической прогрессии, расползаясь по всему полу. Тело Мии всё в нарывах, наполовину разложившееся, а из горла вместо всхлипов теперь вырывается шипение, которое можно услышать только в исполнении ходячих.
Опарышей становится так много, что от одного взгляда на под ноги тянет блевать. Некоторые ползут по Джейд, она с брезгливостью скидывает их, но это не помогает: новые и новые черви забираются по её щиколоткам вверх, впиваются в колени уколами как заправские пиявки. Будто единственная цель их существования — сожрать её заживо. Боль поначалу колеблется в терпимых пределах, но совсем скоро заставляет взвыть, подскакивая и издавая воистину непередаваемый звук.
Копошащиеся насекомые прорывают кожу, словно решив, что нашли отличное место для своего гнезда: на колене зияет такая дыра, будто от Джейд откусила кусочек маленькая, но очень голодная акула. Мышцы активно сочатся кровью, и толстые тельца опарышей неравномерно окрашиваются в насыщенный алый.