Он кривит губы, но — глядите-ка — проглатывает это с достоинством. Крутя в пальцах ключ, возводит глаза к потолку, намекая, что в следующий раз эти раздражающие фразочки ей аукнутся, но как-то иначе против них не возражает. Джейд называет эту миниатюру: Ниган и его попытки вести себя хорошо.
Разговор немного отвлекает от давящих мыслей и песенки про Энни, что до сих пор крутится где-то на задворках подсознания, но всё это не значит, что ей удаётся почувствовать себя хоть чуть-чуть лучше. «Лучше» сейчас настолько относительно и туманно, что даже не маячит на горизонте.
— Повернись, — командует Ниган и, когда Джейд подчиняется, убирая волосы в сторону, поразительно отточенным движением разбирается с замком на ошейнике, после чего помогает ей стянуть с шеи всю конструкцию, не задев ожога.
От этого демонстративного участия тянет блевать: забота, проявляемая таким образом — самая трухлявая и дискомфортная из всех.
В противоречивом облегчении Джейд смаргивает слёзы, которых, по логике, быть вообще не должно. Она тянет руку к шее, массируя раздражённую кожу и только сейчас делая полноценный свободный вдох: воздух почти без сопротивления проходит по напряжённому горлу, заставляя зажмурится от чувства всецелого умиротворения, рождённого из какой-то мелочи. Оказывается, она солгала сама себе, решив, что снятие цепи особо не повлияет на её состояние.
— Выходит, я прощена? — уточняет Джейд. Обернувшись к Нигану, она на всякий случай поясняет: — За побег.
Это явно вопрос из категории неудобных, а потому отвечать и вносить какую-то ясность Ниган не собирается. Было бы странно ожидать обратного.
***
Последующая пара дней проходит в сопровождении мелодичного, но излишне агрессивного звона эмоций. Самих эмоций почти нет, они ассимилируют до примитивных оттенков, чуть размытых, лишённых полноты и глубины, но что-то настойчиво звенит в ушах и прошибает током по всему телу, когда прикусываешь губу в том же месте, что и в прошлый раз. В прошлую сотню раз.
Джейд теперь может похвастаться своей комнатой в «элитном» уголке Святилища — тусклой, удручающей, но с намёком на комфорт, мягкой кроватью, пустующей полкой на стене и небольшим столом в самом тёмном углу. Особой радости перемена декораций не вызывает: ощущение, что из тюрьмы Райкерс² тебя перевели в коттедж на острове Бастой³, не отменяет факта, что ты по-прежнему заключённый, дрожащий от праведного ужаса при одном упоминании надзирателя. В первый день Джейд не высовывает носа за пределы этих четырёх стен. Хотелось бы сказать «своих четырёх стен», да она никак не может отделаться от ощущения, будто ночует у кого-то в гостях, а потому ведёт себя соответствующе: старается лишний раз ничего не трогать, а если это и случилось — то всегда возвращать вещи на свои места. Даже кровать застилает, что уж там. Абсурдная и такая дикая для неё послушность — всецело вынужденная мера, навязанная тревожностью и неподконтрольным ощущением опущенных рук.
Раньше здесь жила Шерри — понятно это становится исключительно по небольшой книженции, обнаруженной в столе. То ли дневник, то ли просто блокнот с записями самых важных мыслей, она не особо спешила разобраться, пролистав пару страниц и идентифицировав владельца.
Мия продолжает наведываться по ночам, делая существование изнуряюще невыносимым: она рушит не только сон, проверяя предел бодрости тела Джейд, что и без того держится на каких-то немыслимых, наполовину прожжённых батарейках, но и влезает в дневные переживания, зацикливает на себе и чувстве вины, от которого хочется выдрать голосовые связки, что так отвратительно-скуляще скрипят по утрам, выдавая один громкий всхлип за другим. Нервная система давно работает на износ и не справляется с нагрузками. Судя по тому, как с утра печёт горло, иногда Джейд кричит во сне. Никто, разумеется, не приходит, чтобы сграбастать её в спасительные объятия, прижимая к себе и путаясь в волосах, никто не шепчет её дрожащему телу что-нибудь обнадёживающее, а зря — во время очередного спазма ужаса, душащего без намёка на снисхождение, она даже бы не обратила внимание на личность своего утешителя. Подпустила бы к себе Нигана, Джека-Потрошителя, пасхального кролика — любого, кто не напевал бы Майкла Джексона и умел быть хоть чуть-чуть сочувствующим. Но с призраками прошлого, наглым образом претендующими на настоящее, приходится сражаться в одиночку, и выглядит это куда менее прозаично, чем звучит.