На второй день Джейд осмеливается на короткую вылазку, которая внезапно осложняется вспышкой безразличия и смелости, а потому несколько затягивается, но не приносит никакого удовлетворения. В третий день решено попробовать себя в обществе. Попробовать — такое приятное слово с привкусом сладко-кислой кондитерской посыпки для тортов, которое, вполне вероятно, означает «провалиться». Джейд полагает, что ей абсолютно нечего делать в обществе других женушек Нигана, не в её состоянии, но зачем-то всё же идёт в общую гостиную, надеясь, что любопытство, навязчивость и режущее глаз радушие девушек размажет её по стенке.
К сожалению или счастью, ничего подобного не происходит. Таня предпринимает попытку завести разговор, но, не преуспев, навязываться не спешит; остальным в разной степени плевать: они ограничиваются парой любопытных взглядов, и даже Вивьен — очаровательная мисс-истерика, обёрнутая в чёрное платье — держится отстранённо. Подобное заставляет прощупать границы тщательнее, бросить вызов самой себе. Джейд знает, что в противоположном конце комнаты есть книжная полка, и видит пустующее кресло — мозаика чертовски плохого вызова собирается со скрежетом, и в конечном итоге, ну… Она обнаруживает себя сидящей с томиком сонетов Шекспира. Совершенно не собирается их читать, но как заправский студент, после бессонной ночи пришедшей на лекции, вглядывается в однообразный машинный шрифт. В лучшем случае выцепливает три слова со страницы. В худшем — пару запятых. Придерживается простого плана: полторы минуты на разворот, глубокий вздох, следующая страница — практически идеальная видимость нормальности. Видимость для самой себя, примитивная обманка для мозга, формальное отвлечение, которое ни черта не отвлекает.
Помимо прочего, Ниган продолжает капать на нервы. Нет, бесспорно, делает это он только одним своим существованием, но… Игнорирование тоже оказывается действенным способом. Джейд чувствует себя проституткой «на любителя», которая хороша только в какой-то сумасбродный момент безумства — за все три дня он ни разу не показался даже на горизонте. И дело тут не в утерянном внимании. Дело в очередной ступени контроля. Этакая градация от «Нигану весело проводить с тобой время» до «Нигану плевать». Подобное пренебрежение действительно обидно, когда одно его упоминание потряхивает её тело судорожными всплесками злобы.
Джейд хочет разделаться с этим, хочет быть просто собой, но весь парадокс в том, что она не знает, что из себя представляет на самом деле. Которая из всех мелких абсурдных личностей, по крупинкам составляющих её всю, ближе всего к ней настоящей? Та, что сейчас отражается во всех зеркалах, с замерзшим намертво пространством в грудине? Та, которой хватило духа поцеловать Рика, пускай и не совсем так, как хотелось?
Любой человек представляет собой совокупность решений, складывающихся в цельный образ, поддающийся осмыслению и оценке, но с ней почему-то этот фокус не работает. Решения противоречат друг другу. Осмыслить их мешают эмоции. Как-то так выходит, что и оценивать по итогу нечего — факты рассосредоточены по полюсам с разным показателями плюса и минуса, затянуты пеленой, отдалены. Как можно удовлетворительно функционировать, когда выбор, который делаешь, будто бы не принадлежит тебе? Выбирает какое-то существо, временно оказавшееся в твоём теле, которое не будет расхлёбывать последствия и свалит при первой же возможности, оставляя тебя один на один с дискомфортным во всех смыслах исходом. Джейд кажется, что все решения в её жизни принимались таким образом. Каждое. Долбаное. Решение. Начиная от криминальной аферы со своей полуживой сестрой, заканчивая выбором университета и специальности.
Поп-культура в прошлом мире поощряла спонтанность: со страниц книг и лент кинофильмов сходили харизматичные персонажи, не обременяющие себя планированием чего бы то ни было, и они всё равно побеждали. Своих демонов, злодеев, внешние обстоятельства и вселенские заговоры. Они побеждали каждого, вставшего у них на пути, а хаотичная спонтанность объяснялась незаурядным умом и блестящей непредсказуемостью, сбивающей врагов с толку. Только ни в одной произведении почему-то не освещалось, какова на самом деле судьба спонтанного и непостоянного в своих решениях человека. Все предпочитали умалчивать, что такого «героя» — обязательно в исполнении какого-нибудь брутального красавчика — тихо ненавидели бы соратники, а он сам в какой-то момент потерял бы контроль над ситуацией и обнаружил себя в самом тёмном углу пустой квартиры, зажатый тисками, которые сам же установил.