Пялясь в одну страницу неизвестно сколько времени, Джейд засиживается до самого вечера — кажется, по умению отключаться от реальности она на мгновение превосходит самого скрупулёзного гения, увлечённого любимой работой. Глаза режет сухостью, а затёкшие суставы почти не функционируют, превращая конечности в негнущиеся плохо управляемые палки. Она буквально сползает с кресла — вытягивает ноги, страдающие от уколов тысячи невидимых игл, и как-то незаметно «стекает» вниз, по итогу упираясь лопатками в спинку чуть выше сидения. Ловит недовольный взгляд Вивьен. Бессмысленно усмехается, понимая, что ей до этого нет никакого дела.
Апатия — о которой грезилось, кажется, вечность назад — оказывается слишком тянущей и ледяной на ощупь, неприятной. В ней подавно нет того равнодушного комфорта, о котором грезилось с таким отчаянием.
Всё-таки поднявшись, Джейд идёт возвращать книгу на место, чисто машинально отмечая, как много успело поменяться за то время, что она тупила, глядя в заполненную чернилами бумагу: часть девушек разбрелись по своим делам, а света стало существенно меньше, ведь за окном давно стемнело — теперь комнату освещали только несколько настенных плафонов.
На полке между коллекционным, но изрядно потрёпанным изданием Лавкрафта и каким-то детективом в мягком переплёте её поджидает «подарок» — поначалу Джейд даже отдёргивает руку, протянутую, чтобы поставить книгу, настолько сильно инстинктивное отвращение. Крупный рыжий таракан, невозмутимо взирающий на неё и упёршийся лапами в деревянную пыльную поверхность, выглядит почему-то так, будто издевается. Будто его жалкая членистоногая жизнь стоит куда дороже, чем её, и он об этом прекрасно осведомлён. Крошечные точки глаз отблёскивают насмешкой. Застывшие на секунду усы начинают подрагивать, смеясь.
Интересно, насколько бездарно нужно обращаться со своей жизнью, чтобы над тобой начал смеяться даже сраный таракан? Джейд чуть наклоняет голову, изучая его — в точности так, как если бы была одержимым своим делом биологом, обнаружившим интересный экземпляр прямо во время прогулки. Что за глупое существо, пускай и засевшее в полумраке, не убегает, завидев движение? Глупое, маленькое существо без полноценно оформленного мозга, пренебрегающее, к тому же, базовыми инстинктами. Она нарекает его Клайвом. Просто так, без смысла и логики, это имя всплывает в голове и остаётся там, прочно уцепившись за ткани мозга.
Джейд протягивает к нему руку. На самом деле намеревается всё же поставить на место том Шекспира, но с этим как-то не задаётся: она медлит и совершенно нерационально мнётся, чем только пугает своего новоявленного питомца. Клайв едва различимо шипит и бросается прочь, да всё же делает это донельзя нелепо, медленно. Его лапы подрагивают и иногда подгибаются, вынуждая влетать в «пол» книжной полки своим брюхом. Сложно сказать, могут ли тараканы болеть или быть ощутимо ослабленными старостью, но это первое, что приходит на ум, когда смотришь на столь неловкие поползновения. Джейд ловит незадачливого беглеца подушечкой большого пальца — легко, даже не прилагая для этого усилий, вжимая жирное тельце насекомого в жёсткую деревянную твердь, ограничивая его в передвижениях и пока ещё не испытывая от этого какого-то неправильного удовольствия. Внутри всё та же ледяная апатия, но чуть-чуть подогреваемая проблеском невнятного интереса.
Клайву, разумеется, подобное обращение по душе не приходится — он намного громче прежнего то ли шипит, то ли фыркает, хаотично дёргая своими лапками как в приступе припадка. Хотелось бы сказать, что возмущённо, да реакция скорее продиктована страхом, а не злостью. Конечно, при условии, что тараканы вообще могут испытывать гнев, хотя бы оправданный одним чистым инстинктом.
— Что, хочешь, чтобы я тебя отпустила, да? — собственный снисходительный, почти сюсюкающий шёпот кажется Джейд болезненным и настораживающим, вызывающим опасения. — Хочешь уйти?