Очередное ущемление личного пространства настолько убийственное, что будто бы заживо сдирает кожу, но первостепенно важно убедить в обратном:
— У Саймона это выходит получше, — злобно выплёвывает она, под финал шмыгая носом. Расплакаться на публику оказывается феноменально просто, когда твоя нервная система систематически отказывает в течении последних нескольких дней, а то и недель. Слёзы выбираются наружу чрезмерно к месту, пусть дрожание в груди и раздражает, сбивая с мыслей. — Можешь выдать ему медаль за старания.
Вектор настроения Нигана уходит от яростной злобы в сторону анализа: на его лбу появляются морщины, а глаза сощуриваются до тонких щёлок.
— Выходит что? — уточняет он, выдержав дискомфортную для Джейд паузу. Вопрос озвучен довольно статичным тоном, в котором не угадывается эмоций, но её этим не обмануть — его эмоции слишком сильны, когда он пытается их скрыть. Они уже проходили этот этап.
Давать ответ она не спешит — не потому, что этого требует показушная драматичность ситуации, которую нужно разыграть достойным образом, а потому, что на какой-то момент не уверена в своих силах достойно развязать и затем продолжить эту войну. И вообще, стоит ли распаляться на мелких ублюдков, когда напротив стоит главный ублюдок всех Соединённых Штатов?
Джейд, косясь в сторону, признаёт: стоит. Если не можешь победить большее зло, ты должен победить хотя бы меньшее. На крайний случай руками большого. Стравить два исчадия ада, и пусть они как-нибудь выясняют отношения с друг другом.
— Алло, чокнутая, земля вызывает.
Нетерпеливый щелчок пальцев перед лицом вынуждает прийти в себя: Джейд оттаивает как минимум для того, чтобы попытаться залепить Нигану пощечину. Этого не требует сюжет разыгрываемого спектакля, но требует её внутренний мир, попавший под бомбардировки его сраного манипулирования той злосчастной ночью, после которой Джейд перестала себя узнавать. Момент удачно подходит и под удовлетворение собственных потребностей в агрессии, и под хладнокровное, расчётливое стремление довести задуманное до конца. Конечно, ничего выдающегося воспроизвести не выходит: Ниган выкручивает ей руку быстрее, чем та долетает до места своего назначения. Выкручивает руку, заламывает её за спину, разворачивает Джейд на сто восемьдесят градусов, без церемоний впечатывая лицом в стену — такие же кадры можно было часто увидеть в полицейских хрониках, когда сотрудники правопорядка хвалились очередным накрытым притоном. И это, нужно сказать, больно. На порядок больнее, чем можно было предположить, глядя в телевизор.
Джейд такое обращение приводит в ужас. В ужас настоящий, лишённый театральщины и фальшивой надрывности — до чего же она беззащитна перед своим хреновым мужем по всем фронтам и направлениям. Не может дать отпор, выместить злость, противостоять давлению. Ниган, он ведь настолько сильный, крупный и жестокий, что бороться против него — ровно что идти против танка, и та безоговорочная власть, которую он имеет над ней, до усрачки пугает. Один человек не может так порабощать другого, не может до такой степени превосходить. Джейд доподлинно не знает, как работали раньше секты, но чисто интуитивно механизм подавления воли адептов в них напоминает ей о способах лидера Спасителей вести дела со своим окружением.
— Остынешь — отпущу, — ставит условие он каким-то противоречивым тоном. То ли недовольным, то ли напротив до странного безэмоциональным.
Джейд втягивает воздух носом, вынужденная констатировать факт: чёрта с два она остынет. Она только что расхреначила бокал об одну самонадеянную рожу, принеслась сюда как маленький торнадо, распалила себя почти до предельных мощностей, оказалась впритык со стеной и… Всё это совсем не располагает к спокойствию. Это располагает к сплошным вспышкам злости, что сменяются, приветствуя друг друга грохотом в костях.
— Остыла, — врёт Джейд где-то через минуту напряженного сопения, сопряжённого с осознанием невозможности повлиять на что-то с помощью пагубной токсичности своих эмоций. Продолжая давиться ими в одиночку, она требует: — отпускай.
Пускай с задержкой, но руку её всё же выпускают, негласно разрешая прекратить обжимания со стенкой и намекая на продолжение начатого разговора.