— Да очнись же ты, мать твою! — рычит Джейд, теряя вместе с терпением последние кусочки рассудка. Она пинает его ещё раз, с большим отчаянием. — Просыпайся, сукин сын! Я не дам тебе отсидеться в твоём жалком мирке, пока меня здесь кроет ебучими галлюцинациями.
Джейн Дуглас, о которой только что так нелестно отозвались, затихает, наблюдая за всем этим спектаклем с ощутимым интересом. За азартным блеском её глаз скрывается рвущее на куски издевательство — так иные маньяки смотрят на своих жертв, пытающихся напоследок закатить знатную истерику и сорвать голосовые связки раньше необходимого.
— Проклятие… — голос сливается со булькающим в горле всхлипом, и Джейд оседает на пол, утыкаясь лбом в грудь Нигана, сминая пальцами его футболку, будто мечтая вытрясти из мужчины душу, которой он даже не располагает. — Посмотри, что ты сделал! Посмотри. Открывай долбанные глаза и посмотри, что сделал со мной. Ты доволен? Ничего же не осталось.
Ничегошеньки не осталось. Ни её принципов, ни стен, на которые можно опереться. Джейд подёргали за все возможные нити, проверили каждый нервный узел. Скульптура Рика Граймса варварски смещена с пьедестала. Небольшие шрамы на полупрозрачной коже, свойственные каждому человеку, сменились огромными полотнами, зудящими, пульсирующими, напоминающими о несказанной боли, причинённой намеренно. Ниган жёг её тело. Резал его. Бросал как кусок мяса под кулаки своих подчинённых. Рвал её на части день за днём, и даже в отключке он не перестаёт это делать. Не успокаивается. Не может найти в себе хоть каплю человечности, не может сжалиться.
— Чтоб ты сдох, — воющим лаем желает она, сцепливая зубы, лишь бы не закричать. — Моя кровь в тебе должна превратиться в кислоту и сжечь тебя ко всем херам. Вот ЭТО я назову сраной справедливостью.
Джейд не выдерживает, молотит кулаками по груди Нигана, с явным удовольствием понимая, что у него останутся синяки. Хоть что-то от неё на память. Хоть кратковременный маячок боли. Она захлёбывается ненавистью, как если бы та оказалась ведром, в котором топят котят, но тут же, через секунду, сдаётся на милость щемящему в каждой клетке ужасу:
— Ты не можешь так со мной поступить. Какого чёрта я должна расхлёбывать это одна?! Это ТЫ сейчас должен ловить приходы с милашкой-семьянином-собой и от этого ехать крышей. Если думаешь, что можешь отъехать на тот свет, пока я здесь купаюсь в дерьме, то нихренашеньки подобного! ТЫ. ДОЛЖЕН. БЫТЬ ЗДЕСЬ, — она то ли кричит, то ли просто воет сквозь зажатое в тисках горло. Звук примерзкий, уничтожающий саму суть поэтичности надрывного тона. — Неужели это так сложно, хоть раз быть не мудаком и отнестись ко мне так, будто я что-то значу? Будь добр со мной хоть один грёбаный раз, не заставляй меня вывозить это в одиночку, я не справлюсь.
Джейд до банального страшно — мозг под действием этого чувства отрубает напрочь. Она наглоталась газа, от которого люди уже умирали; она видит свою стервозную копию, что прямо намекает, что процесс запущен и нейротоксин взялся за своё; единственный врач уехал, рядом нет никого, способного погасить её истерику. Всё это сваливается в огромный снежный ком, и потребность в Нигане в секунды возрастает до таких отметок, что пробивает шкалу. Пусть только откроет глаза. Пусть обложит её своим трехэтажным матом, выбесит одной свеженькой издёвкой, но даст какой угодно стимул переключить внимание. Пусть, чёрт возьми, обнимет и пообещает, что док со всем разберётся, и она не будет медленно отбрасывать коньки и видеть всяких сук, мнящих себя идеалом.
Но Нигану плевать: ни один мускул на его лице не дёргается, дыхание всё такое же медленное. Ничего не происходит. Он не здесь. Он где-то там, где всяко получше. Джейд собственноручно придушит его, если пока она тут так чрезмерно нуждается в нём, Ниган смотрит мультики со своей ненаглядной Люсиль в главной роли.
— Ну и пошёл ты, — от отчаяния шипит она. — Спасибо за участие, не следовало так убиваться ради кого-то вроде меня.
Под кожей приступ неподконтрольных тёмных эмоций скручивает в жгуты кости. Вытягивает из них канаты, по которым можно ходить над пропастью, балансировать под куполом цирка уродцев. Джейд дышит часто и беспокойно, напрягая диафрагму до ломоты в солнечном сплетении, когда импульс берёт верх, окончательно подчиняет себе, смертоносной лавиной проходится по сознанию. Она возвращается к креслу, подбирая револьвер. Намеренно медлит, перекатывая по ладоням обжигающий холод металла, после чего дрожащими руками вытряхивает из барабана все шесть пуль. Рассыпает их. Чертыхается во весь голос. Опускается на содранные колени, чтобы было проще шарить по полу. Джейд в этот момент как никогда не контролирует себя. Ею управляет кто-то другой. Что-то другое. Какая-то аномалия, настолько сильная по своей сути, что вышибает из головы всю дурь и берёт бразды правления в свои руки.