Когда с работой было покончено, Люсиль трижды извинилась за неудобства. Взволнованный блеск её глаз сменился мягкими тенями добродушия, а пальцы скользнули по аккуратному католическому кресту на шее. Ниган вообще довольно скептически относился к верующим людям, но в ней это не отталкивало, напротив, как-то по-особому дополняло образ, делало Люсиль такой удивительно далёкой, возвышенной, недосягаемой.
Они обменялись парой общих фраз, как это обычно бывает, когда хочешь произвести хорошее впечатление, но дальше этого не зашло — было неподходящее время, место, настрой. Ниган собрался с духом только через два дня, когда в перерыве между занятиями с непонятно стучащим сердцем пошёл в музыкальный класс. Он не мог конкретно объяснить, зачем. Просто хотел увидеть её.
Встретила его всё та же невзрачная, с вечно недовольным лицом моль, которая даже после болезни не поленилась накрутить свой нелепый пучок. Она, презрительно щурясь, взглядом окинула его с ног до головы, что-то спросив. Ниган не стал отвечать. Как и не стал спрашивать, куда моль дела свою замену — Люсиль, как любой истинно образованный человек, предпочла свалить из этого гадюшника.
Это было очевидно. Птицы такого полёта никогда не задерживались на земле надолго.
Может, это было и к лучшему, однако чувствовал себя Ниган так, будто бы опоздал на поезд или потерял выигрышный лотерейный билет. Его влекло то неуловимое в ней, что походило на отблеск жизни, которую все вокруг так искали. Настоящей жизни. Люсиль была из того мира, на который ему хотелось поглазеть хотя бы ради любопытства.
Так начался нудный период поисков. Чёртов Шерлок Холмс на мгновение показался жуткой выскочкой с золотой ложкой во рту, поскольку к Нигану информация шла неохотно. Хотя бы потому, что он никогда не искал её напрямую — слишком боялся быть непонятым, осмеянным, чтобы спрашивать. Чужое мнение неожиданно стало играть слишком большую роль.
Сомнительные нити-зацепки водили его кругами, но в конечном итоге всё же сжалились и привели к Люсиль. Она была частью местного музыкального кружка при театре, и по счастливой случайности они давали концерт совсем скоро.
Ради такого случая Нигану даже пришлось откопать в недрах шкафа рубашку. Так же ходили на выступления? Он, блядь, не знал. Не имел ни малейшего понятия, в каком виде эти выскочки из высшего общества показываются на своих тусовках, да и в классической музыке разбирался на уровне «вот это пиликанье — заебись, а от этого клонит в сон». Высидеть двухчасовой концерт было настоящей пыткой, которую сглаживала только женщина, сидящая во втором ряду исполнителей. Всё та же идеальная осанка, каштановые волосы, спускающиеся чуть ниже плеч, тёмных оттенков платье, подчёркивающее бледность тонкой кожи. Люсиль со своей скрипкой была прекрасна. Наблюдать за движениями её рук, уверенной улыбкой и тенями от подрагивающих ресниц было сродни наблюдению за ангелом, играющим на арфе. Здесь она почти не выделялась из толпы, но для Нигана… Что ж, для него в этом стерильном гадюшнике для голодных интеллигентов существовала только она.
После выступления он вручил ей букет, и Люсиль, расплывшись в улыбке, всё же посмотрела на него так, будто совсем не понимала, что он тут забыл. Хорошо хоть, что вспомнила. Немного неловко в тот вечер, кажется, было им обоим.
С этого стартовало их общение, которое за рамки дружеского выходило медленно и неохотно. Дело было в том, что Ниган, по большей части крутящийся в обществе женщин совсем другого толка, не всегда знал, как подступиться к такой сдержанной, всегда изысканной Люсиль. Женственность была прописана у неё в ДНК и отражалась абсолютно во всём: в заинтересованном наклоне головы, когда он вещал тупые байки из юности, в мелодичном, чуть смущённом смехе, в привычке легко касаться распятия на шее и разглаживать невидимые складки на юбке. Она была… Женщиной. С большой буквы. Всегда приветливая, нежная, с мечтательным выражением лица, она ни в чём не походила на всех его бывших, напоминавших скорее карикатуры, чем девушек.