Люсиль была непостижимой загадкой — чего только стоил их первый поцелуй. В тот вечер Ниган провожал её домой после очередной репетиции, как-то так вышло, что это стало своеобразным «ритуалом»: по средам и пятницам в кружке пиликали до победного, начиная с шести вечера, заканчивая началом двенадцатого, поэтому в эти дни он всегда ошивался рядом с театром, дожидался Люсиль и они вместе, разговаривая о всяких глупостях, гуляли по ночному городу. В тот раз она прямо взрывалась от негодования, всю дорогу твердила о том, что отдавать основную партию виолончели — просто неприемлемо, когда пьеса была создана для скрипки. Хмурила лоб и пускалась в рассуждения о минорной тональности, которая только в исполнении скрипки может передать всю боль шекспировского героя. Ниган нихрена не понимал, да и не пытался. Лишь изредка сочувствующе кивал, когда это интуитивно требовалось, и наслаждался прекрасной жестикуляцией — Люсиль, наверное, если бы не была так повёрнута на музыке, смогла бы стать охренительной актрисой.
В какой-то момент она остановилась, разворачиваясь к нему всем телом. Глаза в свете фонарей блестели ярче обычного, а лицо, стянутой неведомой догадкой, казалось больно уж воинственным. «Ты меня не слушал, да?», — проницательно поинтересовалась она. Ниган, попавший в щекотливую ситуацию, замялся с ответом, собираясь перевести всё в шутку, но Люсиль трагично взмахнула руками и вздохнула:
— Пока одни мужчины не понимают намёков, другие даже их не слышат. Мне достался тяжёлый случай.
В следующую секунду она решительно шагнула к нему и поцеловала, не обращая внимания на колючую щетину. Встала на цыпочки, мягко положила руки на плечи, прижалась грудью к его груди, наверняка семафоря порозовевшими щеками. И кто бы знал, как ему, на тот момент тридцатилетнему, рвануло крышу от этого почти по-подростковому невинного поцелуя.
Дальше всё завертелось. Ниган плохо помнил, как делал ей предложение — тогда он слегка выпил для храбрости, но, как это часто бывает, переборщил. Утром его разбудила Люсиль, понимающе протягивая стакан с холодной водой, и как бы между делом пошутила на тему «чего люди только не болтают, когда пьяны». Он стойко отрицал чрезмерное влияние алкоголя на речевые центры, в конце добавив, что, не смотря на кондицию, был совершенно серьёзен и уже давно хочет узаконить их отношения.
Он чувствовал себя счастливчиком, хотя так и не мог взять в толк, что такая женщина забыла рядом с ним. Это был какой-то джек-пот, подарок свыше, не иначе. Однажды Люсиль даже уговорила его посетить с ней церковь, и там, глядя на портрет Иисуса в терновом венке, Ниган в какой-то момент подумал: «Спасибо, дружище. Если это и впрямь твоих рук дело, то охренительное тебе спасибо». На этом соприкосновение с религией завершилось. Новость о болезни Люсиль зависла над их головами топором. Хотя врач, которому слегка хотелось разбить лицо, твердил о возможной положительной динамике, шансах и прочей чепухе, никто не воспринял это всерьёз — по тону медика было безошибочно слышно, что ни к чему хорошему не приведёт даже химиотерапия. Она была лишь способом потянуть время, но никак не панацеей.
Тогда ему понадобилось отвлечение, которое нашлось само собой. Её звали Молли, вроде бы. Ниган помнил, что познакомился с ней там же, где и с Люсиль — на работе, она пришла устраивать разборки из-за своего сына, которому под палящим солнцем пришлось бежать марш-бросок на шесть километров в качестве наказания. Её отпрыск был тучным мальчуганом и сдох уже на трети дистанции, запнувшись в ногах и расквасив свой жирный блестящий нос, что так возмутило мамашу-наседку.
Молли была крашеной блондинкой с короткой стрижкой, вульгарными серёжками-кольцами в ушах, как у каждой второй дешёвой шлюхи, и охренительно тугой для своих лет задницей. Её ни сколько не смутило обручальное кольцо на его пальце — она, внезапно перейдя с повышенного тона на интимный шёпот, недвусмысленно раздвинула ноги, облокотилась спиной на спинку софы, что стояла в его тренерской, и с деловым видом предложила разобраться с претензиями к её сыну «раз и навсегда». Разумеется, Ниган выебал её прямо там. Выебал не церемонясь, без прелюдий, грубо вколачиваясь в тело, которое не имело для него никакого значения. Молли нисколько не возражала против его железной хватки на горле, от которой наверняка едва дышала, как и не возражала против той бесцеремонной брезгливости, с которой он ставил её раком. К ней Ниган прикасался так, как он никогда не осмеливался прикасаться к Люсиль. Так, как он никогда не хотел прикасаться к хрупкой и такой утончённой Люсиль. Молли было не жалко придушить, оставить на теле кровоподтёки, разорвать ей всё внутри, сделать так, чтобы она сдохла прямо под ним, и, когда всё закончилось, Ниган пожалел, что она всё же осталась в живых. На прощание она поцеловала его в щёку, карандашом нацарапала свой номер поверх классного журнала и с сытной улыбкой удалилась, а он до самой ночи сидел в тренерской, сквозь темноту разглядывая противоположную стену с плакатом Майка Тайсона. Ненавидел себя. Был готов расшибить себе голову, вздёрнуться на канате для лазания, лишь бы не возвращаться домой. Лишь бы, глядя в глаза Люсиль, не притворяться всё тем же человеком, которому она когда-то сказала «да», сияя улыбкой более белоснежной, чем её платье.