Время шло, и такие встречи становились чаще — он приезжал к любовнице как минимум дважды в неделю, не заботясь о том, дома ли её сын или нет, и всё повторялось снова по известному сценарию. Дело было не только в сексе, как можно подумать, но и в возможности выместить злость, коей у Нигана накапливалось в тот момент очень много. Он злился на врачей, неспособных выполнить свои обязанности и вылечить его жену, злился на судьбу и Бога, которому Люсиль стала молиться чуть чаще, но больше всего — на самого себя. За своё бездействие, за неспособность повлиять на что-либо и, разумеется, за Молли.
Он обращался с ней неизменно грубо. Никогда не пытался узнать что-то, поговорить, уезжал сразу же, как спускал сперму и застёгивал ширинку. Чувство вины не покидало его ни на минуту. Ради справедливости: впредь Ниган издевался над её тупоголовым сыном чуть меньше. Это был крошечный акт снисхождения в благодарность за глубокий минет, отсутствие вопросов и охренительную покорность, которая проявлялась абсолютно во всём, стоило ему показаться на пороге.
Сложно сказать, знала ли об этом Люсиль, но Ниган по сей день склоняется к положительному ответу. В какой-то момент он совсем осмелел, сразу после траха на стороне возвращался домой, не заботясь вообще ни о чём, и Люсиль, пока ей ещё не стало совсем худо, встречала его привычным мягким поцелуем в уголок рта. В тот вечер она застыла, потянувшись к нему, и в её глазах отразилось что-то невнятное, растерянное. Губы нервно вздрогнули, но потом превратились в понимающую улыбку. Эта дрянь, Молли, пользовалась самыми вонючими духами с таким тяжёлым ароматом, что от него иногда болела голова. Не учуять этого было нельзя, но Люсиль не упрекнула Нигана ни в чём, хотя стоило бы. Она всё также мягко прикоснулась к его щеке и позвала ужинать.
Позже, когда его и без того миниатюрная жена начала терять вес, усыхая и сморщиваясь прямо на глазах, он наконец-то нашёл себе оправдание. Глупое, но весьма весомое. Случилось это, когда Люсиль попросила скрипку и, не в силах исполнить нот с прежним мастерством, горько расплакалась, пряча лицо в ладонях. Это был нервный срыв в чистом виде — как бы Ниган не пытался утешить её, всё было бесполезно, и слёзы причиняли боль им обоим. Он не знал, что ей говорить, как поднимать настроение, как помочь избавиться от осознания неизбежного, плещущегося в красивых, но постепенно мутнеющих глазах. Именно поэтому Ниган раз за разом сбегал к Молли — он скрывался от необходимости высказывать пустые слова-утешения, бежал от своей никчёмности, от сжимающего ноющий желудок страха. Ненавидел себя, но оставлял Люсиль, которая так нуждалась в его поддержке, ради той, которую можно в порыве злости скрутить в бараний рог и она даже не пикнет, лишь как в дешёвом порно выплюнет томным голосом что-нибудь грязное. Это был его способ справиться с болью. Люсиль становилась фарфоровой, хрупкой как никогда, а потому приходилось опасаться, что он сломает её ободряющим прикосновением или случайным словом. Ниган боялся навредить ей. И, только сжимая её — плачущую и отчаявшуюся — в своих руках, смог найти причину своему поведению.
В больнице он рыдал как ребёнок. Люсиль ушла тихо, но оплакивать её хотелось громко — благо, в ровном безжизненном писке аппаратуры спрятать свою скорбь было несложно. Крик, застрявший внутри, разрывал горло, но Ниган, насколько он помнил, не издавал ни звука. Жался лицом к её больше не вздымающейся груди, гладил исхудавшие холодные пальцы, болезненным шевелением сухих губ умоляя не оставлять его один на один с этим миром. Казалось, что он погиб вместе с ней.