Каждый раз, когда она пытается казаться «не тупой» эффект магическим образом создаётся обратный: Джейд ошибается не то, чтобы во многом, она ошибается во всём. Ниган не любит наказывать, а воспринимает это как данность, которой необходимо следовать для гармоничной работы всего вокруг. Причинение вреда другим не приносит удовольствия, он кайфует от страха в чужих глазах, от произведённого впечатления, намокших штанишек провинившегося и чувства власти, но никогда — от пролития крови. Плохие выводы плохого психолога ошибаются даже на счёт её собственной роли — Джейд не инструмент, а его поехавшая кукухой жена с наполовину разложившимся мозгом, а со своими жёнами, так сложилось, Ниган чаще мягок и ласков. И уж точно не выбивает из них дерьмо за проступки всяких ушлёпков из бывшего круга общения.
— Ситуация ничем не отличается от той, где он прирезал моих спящих людей, — вставляет он, стремясь донести до этой дуры, что Рик Граймс никогда не был тем сопливым идеалом, что она навоображала, но тут же под воздействием любопытства переключается на смежную тему: — Ты, кстати, участвовала?
Джейд разглядывает стену за его спиной, как бы раздумывая о необходимости отвечать или подбирая более выгодную ложь, а потом заторможено качает головой:
— Нет. Ошивалась поблизости. Я тогда крупно разосралась с Дэрилом, и меня не взяли.
— И как, думаешь, хватило бы духа прирезать кого-то спящего?
Ниган в последний раз проводит бритвой по подбородку, наклоняется, чтобы смыть пену с лица и после этого оценить результат в мелком квадрате зеркала. Разговор, хоть и затрагивает довольно серьёзные темы, всё же оставляет ощущение формальной беседы о закончившемся сахаре, но, похоже, не для Джейд — она сверлит Нигана взглядом, который истекает злопамятным недовольством. Воинственный прищур её глаз намекает на очередную беспомощную попытку огрызнуться в ближайшие тридцать секунд.
— Я уже убивала безоружного, — на выдохе произносит она. — По твоей наводке, в Александрии. Помнишь?
Интересно, Джейд правда не видит разницы между убийством безоружного под направленным давлением и убийством спящего ради призрачной цели, обозначенной другим человеком как общее благо? Ниган, оценивая невнятное выражение её лица, приходит к неутешительному выводу: она не видит вообще нихрена дальше своего носа, но и в пределах личного пространства значительно слеповата. К счастью, он всегда готов помочь ей открыть глаза.
— Это другое.
Бритва вновь оказывается в пальцах, и к моменту, когда Ниган двумя шагами пересекает комнату, она ещё хранит тепло его предыдущих касаний. Доказать ошибку в рассуждениях Джейд не сложно, когда ты видишь её дрянную душонку насквозь. Оставшееся расстояние между ними приходится сократить рывком за её запястье — лёгкая встряска в профилактических целях, ничего более. Пульс, бьющийся о кожу Джейд, зашкаливает под его пальцами, а в распахнутых глазах, помимо похвального страха, читается большой знак вопроса. Нигану нравится. Он бы смотрел и смотрел, но странный азарт в венах вынуждает действовать, не тратя время на глупости: бритва вкладывается в её руку, её рука — в его ладонь, и в этой незамысловатой конструкции лезвие оказывается у его шеи. Забавно: в желании прогнуть эту суку под себя Ниган готов к фактически неоправданному риску, но он точно знает, что оно того стоит.
В попытке Джейд отступить сквозит явная паника, но оно и не удивительно — слишком она теряется в ситуациях, где вектор происходящего резко меняет своё направление. Приходится чуть настойчивее сжать её запястье, не позволяя рыпнуться, не позволяя убежать обратно в свою ракушку, где творится одна вакханалия. Это — почти акт милосердия, хоть и выглядит как начало старого доброго насилия. Джейд стоит сказать ему спасибо, но благодарностей ждать бессмысленно: она втягивает воздух носом, будто вот-вот расплачется от бессилия, и, соотнеся что-то, делает самый изумительный вывод в своей практике:
— Ты не спишь.
— О, простите великодушно! — скалится Ниган, то ли взбешённый, то ли до ужаса позабавленный этой фразой в её исполнении. — Хочешь, я закрою глаза, если тебе так будет проще?