Неловким, почти как у пьяных, прикосновением Джейд пытается поглаживать затылок, но она почти не способна контролировать своих движений. То, с какой животной эмоцией Ниган вколачивается в неё, лишает ясности не только мысли, но и весь мозг в целом — очередной толчок почему-то оказывается настолько хорош, что не грех ненадолго забыть своё имя. Джейд кажется, что она теряет опору, а потому впивается ногтями в шею Нигана, приблизительно там, где проходит позвоночник, чуть ниже линии роста волос, и получает в награду стон. Он звучит совсем рядом с её ухом, такой мелодичный, бархатный, желанный, что можно кончить только от этого.
Кажется, Джейд матерится от удовольствия.
Грязные словечки, вылетающие из её рта, приходятся по нраву: Ниган организует мажущий по щеке поцелуй, а потом вновь добирается до её волос, оттягивая их вниз, внося некую сумбурность. Понятно, чего он добивается, но она не может изогнуться так, как ему хочется.
— Ниган… — стоит ли упоминать, насколько грязно звучит его имя, озвученное вперемешку с гортанным, непреднамеренным стоном? — Ты меня сломаешь.
— Хочу видеть твои блядские глаза, — объясняет он, выплёвывая слова с большими паузами и каким-то отвращением.
С удивлением Джейд понимает, что Ниган злится на себя за выбор не во всём подходящей ему позы — прежде чем она успевает открыть рот, намереваясь предложить изменить что-то, он меняет это сам, отрекаясь от желания «видеть её блядские в глаза» в угоду контроля. Отталкивая её от себя, вжимая тяжёлую ладонь в шейные позвонки, заставляя уткнуться лицом в подушку и этим приглушая стоны на пару децибел.
В этом противоречии всплывает сразу три проблемы: первая — Ниган жаждет грубо отодрать её в отместку за нервотрёпки и все-все выходки; вторая — момент этого триумфа был настолько затянут, что ему хочется смаковать детали и тешить своё мужское самолюбие туманом вожделения в глазах Джейд, которого, как она грозилась, там никогда не будет; третья — первые две проблемы конфликтуют между собой. Говоря проще, Ниган хочет всего и сразу. Он груб, а в следующую секунду мягок, давит на шею так, будто хочет её сломать, но потом наклоняется вперёд, сочувствующе целуя плечо чуть выше ожога, заставляя изводиться от контрастности ощущений и кусать подушку до боли в челюстях. Он сейчас не столько дьявол, сколько просто человек, который никак не может договориться с собой. Его руки, поглаживающие спину, едва заметно вздрагивают, прежде чем отвесить неприятно болезненный шлепок по пояснице, требующий прогнуться сильнее.
Ниган в этот момент такой же запутавшийся, как и Джейд всю её жизнь. Они сейчас на одной волне. Синхронно неисправные. Не понимающие, чего хотят от мира и самих себя, не способные трактовать внутренние сигналы однозначно. Это… Приятно. Хоть на секунду быть не одинокой в своём расстройстве — изумительно. Дурманит.
Рывок за волосы и убийственная смесь поцелуя с укусом, отметившая основание шеи, заставляет Джейд кончить. Без спецэффектов, искр перед глазами и фейерверков в теле, вроде как даже беззвучно, но по итогу прочистив каждое нервное окончание. Ради такого ощущения стоило затевать это всё.
Стоило.
Ниган, судя по всему, тоже недалёк от завершения: пропадают все шлепки, поцелуи, поглаживания, укусы, остаются только всё более яростные движения тазом и сбитое дыхание, звучащее ошеломительно хорошо. Джейд, обретающая маломальскую способность мыслить, невнятно просит:
— Не в меня, ладно?
Её то ли не слышат, то ли предпочитают игнорировать — через пару минут Ниган изливается внутрь неё с протяжным стоном, полным довольства. Мудак. Как всегда мудак. Он медлит пару секунд, потом перекатывается на свободную часть кровати, пытаясь отдышаться. Не сказать, что всё совсем плохо, но Джейд чувствует себя опустошённой.
Она поворачивается на спину, тоже дыша часто и громко, и, даже не глядя на Нигана, испытывает потребность сделать что-нибудь в отместку. Подпортить это наверняка удовлетворённо-победное выражение лица. Смакуя на языке разные варианты, Джейд всё же подбирает лучший: