После небольшой размолвки разговор ожидаемо не клеится, и повисшее молчание этому лучшее доказательство — в принципе, нет ничего плохого в тишине, но тогда торчать здесь не имеет никакого смысла. Джейд, справившись с собой долгими уговорами, пытается быть выше предрассудков хотя бы в эту минуту, и всё же готова поклясться, что залепит кое-кому смачную пощечину, если её старания окажутся «не ко двору» и в этот раз:
— На чём мы остановились? — Сипло интересуется она с довольно раздражающей невозмутимостью, словно действительно запамятовала события пятиминутной давности.
— На том, как я объяснял, почему ты не права, — о, как. И, хотя голос Нигана звучит громче необходимого то ли от смеси недовольства и предвкушения, то ли из-за необходимости перекрывать шум порывов ветра, сам он вроде как охотно включается в старую беседу. — Нихрена не поменялось. И знаешь, почему? Потому что я не любил её. Сидя здесь, прикопав её тело, я могу сказать только то, что говорил всегда: мне наплевать на Вивьен. Она сохла по мне, но мне было насрать, она не вызывала никаких эмоций. Сказать, что у нас был хороший секс? Нет, такой средний, под настроение. Общение? Это смешно. Всё, что я от неё слышал — клятвы в любви. У Вивьен днями заедала одна и та же пластинка, это наскучивало за первые пять минут. Я держал её рядом из жалости, но всегда втайне мечтал, чтобы она наконец отвязалась и оставила меня в покое. Намеренно давал ей кучу поводов. А эта идиотка всё равно смотрела на меня с тупым обожанием.
Для психолога не должно быть дискомфортным выслушивание чужих мыслей, но Джейд ощущает себя не в своей тарелке, и причина этому слишком очевидна: когда человек делится своими взглядами, теми, из числа сокровенных и гложущих, ты невольно чувствуешь себя конкретно вляпавшимся в нечто личное, во что-то, никак тебе не предназначенное. Чем больше говорит Ниган, тем сильнее трескается его маска дьявола. Тем отчётливее под ней проступает человек. Неидеальный, грубый, пронизанный пороками, но такой же человек, как и все остальные. Видеть это непривычно и неприятно. Хочется отгородиться, отвернуться, заткнуть уши и держаться за привычный образ до последнего, притворяясь слепой и скупой на встречные эмоции, но что-то держит так, крюком впиваясь под рёбрами, что приходится смотреть во все глаза, боясь упустить какую-нибудь незначительную на первый взгляд деталь, и эмоционировать так много, так искренне.
— Тебе не нравится обожание? — Джейд буквально заставляет себя говорить, потому что это помогает ей держаться хоть чуть-чуть уверенно. По идее, вопрос должен вести к признанию нескладности, несоответствии сказанного Ниганом и реального положения дел, но неведомым образом он выруливает в какую-то специфическую сторону: — Неужели не доставит удовольствия, если я начну смотреть на тебя так?
Стоит сказать: Джейд погорячилась, сказав это. Не хотелось ей в самом деле узнать ответ на столь многозначительный вопрос, его вообще не было в её голове. Очередная глупость выпрыгнула как чёрт из табакерки, вынуждая переносить молчание с таким умеренно-небрежным видом, будто любопытство затевалось именно в подобной форме — если что-то идёт не по плану, делай вид, что это и есть твой план.
Под взглядом Нигана, впрочем, такая тактика всё равно не оправдывает себя. От пронизывающей до костей тщательности, с которой он разглядывает её лицо, будто примеряя обозначенное выше обожание, покалывает кожу и хочется закрыться руками в подобии нелепой самообороны. Джейд готова уже капитулировать, поджав хвост, когда следует ответ:
— Ты не начнёшь.
Натянутая усмешка трогает губы Нигана, и трактовать её можно настолько двояко, что в одиночку тут не разобраться.
— Это плохо или хорошо? — слова уходят в пустоту, разбиваясь о неприступную стену меланхоличности. Это действительно ощутимо, что они летят мимо ушей, не заслуживая никакого акцента — ветвь разговора усыхает на глазах, намеренно возвращая их к корням, где не всё ещё было рассмотрено и сказано.
— Я держал Вив за руку и говорил какую-то поеботу о безграничной любви, что обычно говорят в таких ситуациях, но видел я совсем не её, — надломленной хрипотцой признаётся Ниган. Слова явно даются ему с трудом, будто он кается в чём-то совсем уж аморальном, бесчеловечном. Из всех его проступков, по мнению Джейд, это наименьший грех, но это лишь вид с её колокольни, который мало кого волнует.
— Люсиль? — уточнение формальное, для поддержания иллюзии нормального диалога и только. Ниган стискивает челюсти похлеще чем тренированный питбуль, кажется злясь, что она посмела очернить это имя своим голосом или ляпнула его в такой эмоционально-неподходящий момент. Он трёт переносицу, затем не спеша массирует надбровные дуги, зажмурившись. Кажется, у кого-то приступ мигрени. Или какая-то особая разновидность внутренних войн. Джейд бы рада помочь, но не собирается шевелить и пальцем.