— И где же истерика? — неожиданно произносит Ниган, заставив Джейд вздрогнуть. По тому, как звучит его голос, она понимает, что снова поставила его в тупик.
Подняв глаза на его физиономию, что и впрямь оказывается растерянной и быстро вытесняется водянистой мутью слёз перед её глазами, она спрашивает только:
— Какую истерику ты хочешь? — тоном продавца месяца в магазине электроники, что намерен не сбавлять темпа продаж. — Ту, где я в очередной раз скажу, что ненавижу тебя? Или ту, где мы выясним, что ты — ёбнутый мудак, у которого в корне искажено понятие «обращаться хорошо»?
Чем больше Джейд говорит, тем меньше её голос походит на издёвку, скорее приобретает характерные черты Армагеддона, что распускается внутри подобно чёрной розе с самыми колючими в мире шипами. Видно, что Ниган сбит с толку, но он не был бы самим собой, если бы позволил этому замешательству взять над собой верх. Уголки его губ вздрагивают, тянутся вверх в наиживотнейшем оскале, когда остальное лицо остаётся беспристрастным.
— Чтобы ты знала, — глумясь произносит он, — я был настолько милосерден, что даже спросил, какой рукой он дрочит, чтобы ненароком не лишить беднягу всех прелестей жизни.
Вот он Ниган, во всей красе. Довольный собой смакует самые нелицеприятные вещи. Такая наглость просто… разрывает. Слёзы, стоящие в глазах, устремляются вниз, а губы кривятся в отвращении, когда вновь возвращается кашель, который чистая психосоматика, не более. Джейд давится им немногим меньше минуты, и всё это время её терпение трещит по швам. Последние нервы пытаются выдержать возложенное на них, но это сверхзадача, которая находится далеко за пределами человеческих возможностей.
— Милосердие? — взвивается Джейд, подскакивая с кровати. Она почти держит себя в руках, почти, но… в следующую секунду коробка летит в стену, и «подарок» отпружинивает от неё, выпадая на пол. — Вот так, по-твоему, оно выглядит?
Она на грани истерики, нервного срыва, тотального самоуничтожения и превращения в горстку смрадно дымящегося пепла — на каждой по отдельности и на всех вместе. Балансирует из последних сил, но клонит в сторону пропасти неумолимо.
— Ну да, — заместо глумления в Нигане просыпается равнодушие, которое так же нелицеприятно и болезненно, как и веселье. — Не вмешайся ты, было бы хуже.
Это фраза с подвохом, верно? Во всяком случае, Джейд не догадывается, как сложившаяся ситуация могла бы стать ещё хуже, ведь по её мнению лимит достигнут. Она опускает взгляд, смотрит на перевернувшуюся вверх дном коробку, на её содержимое, что теперь лежит чуть поодаль, и гортань снова пытается выдать натужные покашливания, которые больше похожи на подавленные спазмы тошноты. Может, так и есть, поскольку Джейд, помимо всего прочего, ещё и тошнит.
На полу лежит рука. Вернее, её часть, включающая ладонь со всеми пальцами и начало запястья, где уже и красуется искромсанный край кожи, переходящий в мясо, обхватывающее чуть белеющий во всём этом кровавом хаосе осколок кости. Рядом — слетевшие от удара о стену часы с белым циферблатом и металлическим ремешком. Знакомые до такой степени, что в пору скулить, дорывать поцарапанное кашлем горло. Рик Граймс носил эти часы столько, сколько Джейд была с ним знакома. Она понятия не имела, снимал ли он их в душе; работали они на батарейках или их приходилось подзаводить каждый раз; пронёс он их с собой сквозь апокалипсис или обзавелся только недавно; был ли это подарок от дорогого человека или подарок самому себе — она не знала о них ничего, кроме того, кому они принадлежали. Но и этого с лихвой хватало.
От груза свалившегося чувства вины Джейд оседает и не думает препятствовать падению. Колени остаются не в восторге от приземления, но даже беря это во внимание, даже ощущая, как нутро разрывают рыдания, она на карачках ползёт по полу, чтобы взять в руки то, что всегда принадлежало Рику. Хочет добить себя.
— Не вмешайся я, ничего из этого не случилось бы, — шёпотом, практически одними губами, страдальчески вторит Джейд, когда холод металлического ремешка обжигает пальцы. Она вроде отвечает Нигану, но по факту лишь бормочет под нос очевидное, упрекает и ненавидит себя.
На циферблате обнаруживается внушительная сетка трещин. Видимо, стекло не пережило всплеска эмоциональности, поскольку, Джейд готова поклясться, часы были целыми, когда она открыла этот ящик Пандоры местного обувного разлива. Она сжимает их в ладони так крепко, что изгибы корпуса врезаются в кожу, и, стоя на коленях как какой-то фанатик, поднимает своё залитое слезами лицо.