— Празднуешь, да? — Настолько непонятно произносит Джейн Дуглас, что на секунду в этом даже слышится жалость.
— Да, — пространно соглашается Джейд и, салютуя пустоте, выдаёт полное яда: — твоё здоровье.
Чужие часы, которые она никак не может выпустить из пальцев, осуждающе тикают, гоняя стрелки по кругу. Вот тут, рядом с застёжкой, заметно пятно крови; трещины на циферблате паутиной разбегаются из центра, а стекло неприятно покачивается под пальцами, стоит на него нажать. Джейд возводит глаза к потолку, её напросто разъедает. Организм продуцирует кислоту, и её же поглощает, травится сожалением с вкраплениями боли. Или болью с вкраплениями сожаления — не разберёшь.
Выключить бы себя на пару дней. Да так, чтобы щёлк — и тишина, без помех в эфире, без экранов профилактики с въедливым в уши писком. А потом, спустя несколько дней, может неделю, привычно открыть глаза. А ещё лучше — открыть глаза и узнать, что ничего из этого не было реально. Ни визит Рика, ни его увечье, ни эта ссора с Ниганом, принёсшая такое количество разочарования, что тошно.
Даже когда высыхают слёзы, двоиться в глазах от этого не перестаёт, а потому Джейд даже не может прочитать инструкцию к своим таблеточкам для весёлой жизни или для перехода в овощеподобное существо — тут уж зависит от действующего вещества. Наобум она закидывает в себя три капсулы в склизкой оболочке и запивает их шампанским. Пузырьки напитка триумфа и празднества лопаются во рту совсем не по-праздничному. И лучше бы это побыстрее перестало её волновать, поскольку, наверное, ещё секунда — и Джейд перестанет за себя отвечать.
А с завтра… С завтра — новая жизнь. Может быть, если повезёт.
22/1.
В одном из неснятых фильмов Федерико Феллини,
На тоненькой льдине в бокале мартини,
Герой на героине, героиня на героине,
И двойная сплошная пролегла между ними.
Сплин и Би-2 — Феллини
Свет, просачивающийся сквозь веки, какой-то тусклый, неестественный. Приблизительно таким же он бывает, когда летним днём кто-то, нависающий над тобой, загораживает солнце, значительно снижая яркость, но не убирая её насовсем. Фантазия работает лучше необходимого, и через секунду Джейд и впрямь чувствует себя распластавшейся на ребристом шезлонге никак не меньше, чем на Майорке, обязательно в белоснежном купальнике от Calzedonia и с солнцезащитным кремом, который в самом деле защищает, а не делает вид. Представленное увлекает, манит своей фактической недосягаемостью, и это хорошо, и чарующе ровно до того момента, пока сгиб локтя не обжигает болью, впрыскивая в вены коктейль, который Джейд не заказывала.
«Крепкая» часть этого коктейля, как и положено, бьёт в голову — блаженство перед закрытыми глазами делает такой смачный кувырок, что желудок подпрыгивает почти до глотки; оставшаяся часть целится в сердце, заставляя его противно ухать в ушах. Это прескверное ощущение вынуждает дёрнуться столь импульсивно, как когда тебе начинает казаться, что падаешь во время засыпания.
Джейд открывает глаза, и первое, что она видит — искаженное в гримасе испуга лицо второго врача Спасителей, который даже отступил от неё на полшага.
— Напугала, блин! — С претензией выдыхает он. В пальцах одной руки виднеется пятикубовый шприц. На языке медиков и к ним приближённых — «пятёрка».
Значит, укол ей не показался. Джейд переводит взгляд на свой истыканный иглами сгиб локтя, что тонет в гематомах и синяках, и окончательно сбивается с мыслей. Что случилось, она перебрала? С одной несчастной бутылкой полусладкого? Быть того не может. Правда утверждать, что после она не перешла на что покрепче, Джейд не может — память слишком вялая и раздробленная, чтобы сказать точно, как она провела вчерашний вечер.
— Что случилось? — вынуждена выяснять она своим неприятно сипящим голосом.
Чарли, на которого с недавних пор уже даже не хватает сил, чтобы злиться и припоминать прошлые обиды, надевает пластиковый колпачок на иглу и, убрав шприц из поля зрения, в привычной манере начинает тараторить: