— Неужели ревнуешь? — пытливо интересуется он. Без притворства и издёвки, без шуток-прибауток, серьёзно, неверяще. За этот прищур глаз вообще хочется уничтожить его всего с потрохами. Вот прямо по кусочку бросать в печь.
Джейд глотает свою досаду, но та ползёт по глотке обратно, да так, что тошнит вполне не фигурально.
— Разве я похожа на рыбку, Ниган? — голос тихий и усталый, безэмоциональный, но удивление твёрдый. — На эту тупую тварь, что прозябает в своём аквариуме и удивляется коряге, которая лежит на песке уже вечность, каждый раз, когда проплывает мимо? Моя память не три секунды. То, что я одной ногой в наркотическом приходе, а второй — в похмелье, ещё не значит, что я забыла, как ты вёл себя по отношению ко мне. Что делал и что говорил. Ты животное, если после этого смеешь трепаться со мной о ревности и на полном серьёзе предполагать, что я могу её испытывать по отношению к тебе.
Это даже не яд — Джейд плюётся правдой. Она менее токсичная, поскольку Нигану напросто плевать, но «идёт» намного проще, можно сказать от души. Неужели у него в самом деле хватает наглости допускать, что она ревнует его? Испытывает к нему что-то тёплое? После того, как рука Рика оказалась у неё на коленях в коробке из-под обуви с вульгарным бантом? После того, как это преподносилось как достаточное милосердие? Пардон за выражения, но ебалось бы конём такое милосердие!
— Ты похожа на тупую рыбу куда больше, чем думаешь, — огрызается Ниган в ответ. Джейд вопросительно смотрит на него, ожидая продолжения, но его не следует, и ей приходится закурить, чтобы вычеркнуть из своей головы некоторые вопросы, которые она всё равно не захочет задавать.
Там — в голове — по-прежнему кавардак. Такой, словно какой-то вандал нашёл путь под свод черепа и как следует повеселился с мозговыми нейронами, переставив их местами. События и даты липнут друг к другу вне хронологии, цепляясь беспорядочно и образуя раздробленный ворох воспоминаний, где начало сопряжено с концом, середина слилась в один короткий момент, а «здесь и сейчас» словно уже было когда-то и просто свернуло на очередной круг. Джейд уже не в силах вспомнить, как долго она тонет в этом болоте, что «спасительно» лишь потому, что Ниган так его нарёк. Месяц? Полтора? Или это время уже давно перешагнуло шестидесятидневный рубеж? Какой она была до всего этого, когда начинала день с пробуждения в своём маленьком, но таком по-семейному уютном домике в Александрии, а после могла взять Рика за руку в разговоре тет-а-тет, когда тот расклеивался так, что на него было больно смотреть?
Теперь у Рика больше нет руки — во всяком случае, известно об отсутствии одной, левой — и все те воспоминания, ощущение тепла его напряженно сжатых ладоней, уходят, безвозвратно теряются где-то в гуще плохих событий, перечеркнувших всё. Как он теперь выглядит с обрубленной наполовину кистью? Джейд пытается представить и тут же дергается, поскольку это как пустить соль по вене. Она трясёт головой, мечтая прогнать возникший образ, и всеми силами стремится вернуться в реальность.
В реальность, где Ниган хмурит лоб и не сводит немигающего взгляда с часов на её запястье. Джейд в свою защиту готова выкрикнуть: «Да, мать твою, я настолько ёбнутая, что теперь ношу Его часы!», но только смелость теряется с каждой секундой всё охотнее, а на её место метит страх. Неужели Ниган смотрит так потому, что хочет отобрать их? Забрать последнюю вещь, что связывает её с Риком, пускай связывает и терновыми прутьями? Джейд накрывает часы ладонью другой руки — это невнятное, всецело инстинктивное действие, направленное на собственную защиту, которое обнажает истинный уровень стресса и хроническую неловкость, возведённые в абсолют.
И, хотя в давящей тишине какое-то время прячет глаза, потом всё же собирает яйца в кулак и глядит на Нигана, пытаясь угадать его мысли по выражению лица. Он на неё уже не смотрит, возможно лишь держит в поле зрения, когда основное внимание сфокусировано на чём-то, происходящем прямо под ними во внутреннем дворе Святилища; из-за того, как упорно он морщил лоб чуть ранее, сбитая кожа над бровью снова начала сочиться кровью.