Но ей приходится сдаться и принять это как должное. Если Граймс разочаровался в ней, значит так тому и быть. Ему виднее.
Джейд мысленно подбадривает сама себя, когда медленно, чтобы это не истрактовали как-то не правильно, вытаскивает из-под ремня Рика револьвер и вкладывает его ему в ладонь, сжимая тёплые пальцы поверх холодного металла.
— Тогда давай покончим с этим, — отстранённо предлагает она, намекая на единственный возможный исход. — С того момента, как ты спас меня, моя жизнь принадлежит тебе. Какой резон держаться за неё, если даже ты теперь жалеешь, что я осталась жива?
— Я этого не говорил.
— Значит ты слишком хорошо воспитан, чтобы произнести это вслух. Вот и всё.
Джейд находит милым, что Рик отпирается даже после всего произошедшего, даже после того, как сам пятью минутами ранее признался, что хочет пристрелить её, но не даёт себе сильно отвлекаться на то, каким очаровательным мужчиной он может быть. Его руку с зажатым в ней огнестрельным она тянет к своей голове.
— Пожалуйста, сделай это, — просит Джейд. — Я не возражаю. Тебе можно.
Дуло, упирающееся ровно промеж глаз, холодное и жжёт кожу, словно кубик льда из серной кислоты.
— Тем более, — она в самом деле убеждает его пристрелить себя, — ты сам сказал, что хочешь этого.
Джейд не знает, что это больше — игра на публику или искренне желание закончить всё прямо сейчас. Не моргая, она вглядывается в лицо Рика, ища там проблеск знакомого тёплого выражения «для своих», но находит лишь сомнение, что испокон веков не было персонифицировано. Это плохой знак, верно? Сейчас он скажет, что не хочет марать руки о такую падаль. Вот-вот, прямо сейчас, подождите секунду.
— Я не хотел, чтобы всё закончилось так, — вместо этого говорит Граймс.
И жмёт на курок.
Пронзённая в первую очередь то ли болью, то ли ужасом, Джейд дёргается, обнаруживая себя на узком топчане в медблоке Святилища.
Паршивое, трижды грёбаное дерьмо!
Ничего из того, что привиделось, не оказалось правдой: ни подозрительно лёгкий побег отсюда, ни бредово быстрая, как это бывает только во сне, возможность добраться до Александрии, ни забивающая лёгкие обида Рика. Хотя последнее утешает Джейд не очень, ведь ей кажется, что из всего того надуманного бреда, который придумал её мозг, это была единственная реальная вещь. Граймс обижен, и он ненавидит её настолько, что мог бы выстрелить, окажись у него такая возможность.
Её знобит крупной дрожью, такой, что стучат друг о друга зубы, а мокрое лицо внятно доносит мысль, что она разрыдалась, не отдавая себе отчёта. Джейд пытается убедить себя, что всё нормально, но нормального тут не найдёшь и с натяжкой, даже если искать с лупой и собаками. К тому же, она пытается убедить себя в том, что это навеяно всего лишь головной болью. Где-то в затылке стреляло, стреляло, и вот во что это вылилось. В сон, где ей пустили пулю промеж глаз. Хотя знаете, ей вообще плевать, чем это навеяно! Гораздо сильнее ей хочется знать, как теперь это пережить. Как спокойно жить дальше, когда мысли крутятся только вокруг того, что, произойди встреча с Риком в реальности, она пошла бы по тому же сценарию?
Джейд чувствует себя одной во всём огромном мире. Она не знает, где можно найти пристанище и чьё-то внимание, откопать утешение в ком-то ещё. Хотя нет. Она знает одного человека, которому вроде и начхать, но всё же не очень. Но дело в том, что в который раз идти к нему и быть уязвимой на голову или две выше её достоинства.
Она борется с собой около часа, и делает это так самозабвенно, словно человек с раздвоением, противостоящий давлению своей второй личности. Тело бросает то в жар, то в холод, в считанные секунды кожа под свитером покрывается то пóтом, то зябкими мурашками. В конечном итоге борьба оканчивается неутешительным результатом. Как всегда.