Джейд бросает взгляд на Нигана, пытаясь понять, догадался ли он, что это был этакий комплимент.
— Резня это не то, чего мне бы хотелось. И клянусь, я просто хотела предотвратить бойню.
— Чего ты добиваешься сейчас?
— Я? Боже, Рик, чего я могу добиваться?! — она почти переходит на крик, на тональность истерики, и сила голоса соизмерима с воплем. — Я хочу, чтобы ты знал: я плохой человек, всегда им была, но никогда, — слышишь? — никогда я не хотела, чтобы это распространялось на тебя. Чтобы это как-то задело тебя или ты пострадал из-за моих ошибок. Вот, чего я хочу. Чтобы ты просто знал, что мне очень жаль.
Даже понимая, что радиочастоты сожрут часть слов шипением и помехами, Джейд продолжает говорить:
— Я не знала, чем это обернётся. Я бы не приблизилась к тебе ни на шаг в тот день, если бы знала, что всё закончится вот так.
Умолкнув, удаётся прийти к неутешительному выводу: сама Джейд на такое бы не купилась, её совсем не проняло бы. И это всё при том, что в событиях, о которых идёт речь, она не пострадала, в то время как Рик лишился руки, был демонстративно унижен и использован. Она пытается примерить на себя все эти условности и понимает лишь одно — если бы человек, даже косвенно повинный в ампутации какой-либо части её тела, попытался извиниться, то она возжелала бы его смерти в два, а то и три раза отчаяннее.
Уповать остаётся только на феноменальное всепрощение Рика, но едва ли тут способно помочь и оно.
— Я бы предпочёл этого не слышать, — признаётся Граймс, и воображение Джейд само дорисовывает, как устало он прикрывает глаза в этот момент и трёт подбородок, сокрытый под жёсткой щетиной. Пускай рация не передаёт его тяжелого вздоха, но он явно имел место быть только что. — В конце концов это ничего не меняет. Но если…
Джейд щёлкает кнопкой полного отключения связи, и этот щелчок, обрывающий предложение на середине, отдаётся у неё в ушах громким пистолетным хлопком родом из того сна, где Рик выстрелил ей в голову. Сейчас, правда, она стреляла сама в себя, не пожелав выслушать главного. Так нужно. Она, оказывается, совсем не хочет знать.
Нет никакого дела до чужого прощения, ведь во главе стола не могут стоять слова. А вот факт, что ты принёс извинения, выразил своё пресное раскаяние — вполне. Это шаг вперёд к прощению самого себя, что куда более важно, чем прощение от других.
Руки, держащие рацию, кажутся Джейд чужими, незнакомыми. Она смотрит на них с недоумением и ужасом, переминаясь с ноги на ногу и ловя приступ отрешённости от самой себя такой силы, что хочется во всё горло кричать от страха. Но она не кричит. Комната, словно ловушка из Индианы Джонса, сжимается в размерах, норовя зажать её меж своих бетонных стен, но не зажимает. Ниган пялится, собираясь задать вопрос, но не спрашивает.
Всеобщее бездействие на мгновение рвёт в клочья остатки ситуации, Джейд перестаёт понимать, кто она и где она. Пространство вокруг заливает монотонностью, будто холст, на который выплеснули краску, сокрыв под случайными брызгами некогда прекрасное полотно. Утопая в пустоте и давясь тем, что по какой-то причине забивает лёгкие, Джейд понимает, что хочет вдохнуть. Очень-очень.
— Спасибо, — сиплость голоса немного заземляет, но режет по ушам безбожно. Мир покачивается, стряхивая с себя часть вылитой краски, но он всё ещё нестабилен, чужд.
Руки не становятся более родными, но Джейд узнаёт свой шрам из коллекции «плохому суициднику и лезвие мешает» и медленно шевелит пальцами. Они реагируют, значит её. Значит, все это тело принадлежит ей.
Ниган, когда то убивший кучу времени, чтобы приучить её к благодарностям, сейчас только раздражённо фыркает. Хочется вмазать.
Всё это — его вина.
Джейд в самом деле готова броситься на него с кулаками, позабыв обо всём, но слишком хорошо понимает, что, приблизившись, сможет лишь разрыдаться, вжимаясь лицом в крепкую мужскую грудь. Моля о сочувствии, капле тепла и защите. Её нужно спрятать от чёртового мира, и кто как не Ниган способен это устроить? Может быть, он даже обнимет её в ответ, прижмётся к виску сухими губами, изогнутыми в плохо скрываемой усмешке, и скажет, что всё будет хорошо. Она не поверит, но отлегнёт. А потом она снова решит попросить прощения. Не важно, за что, лишь бы это оживило так же всеобъемлюще, как их совместный поход в душ.