Именно по этой причине Джейд не двигается с места.
Она бросает Нигану рацию. Не швыряет, а направленно направляет прямиком в руки, чтобы он точно поймал. Он ловит, но остаётся недоволен:
— Ещё раз кинешь любое средство связи, будешь самолично работать ебливым почтовым голубем, мотаясь из одной вшивой части Америки в другую на реактивной тяге моего подсрачника.
Эти слова… Боже, неужели они так необходимы? Неужели она в самом деле позволила обращаться с собой в такой манере, разрешила Нигану быть конченным говнюком без единого повода, просто так? И дело отнюдь не в том, что Джейд могла бы повлиять или исправить его, — как раз это сделать невозможно в принципе, — но ведь… Это её границы, которые она могла бы выставить и оберегать с пеной у рта, сдавать позиции, а потом снова бросаться в бой, как в первый раз. А во всей суматохе событий, затерявшись среди границ других людей, Джейд боролась, набивала синяки и получала ожоги за отстаивание чужих интересов. Не своих. Вот и оказалась в точке, где никто ни во что её не ставит.
Ниган — кукловод. Манипулирует и продавливает, втягивает в свои спектакли, откалывает кусок за куском от её воли. Рик Граймс — рычаг давления, который она сама установила и выставила на всеобщее обозрение, хвастаясь. Хвастаться было нечем: он ведь никогда не давал Джейд надежд, афишируя их дружбу не сильнее, чем заботу о любом другом члене группы. Она сама… Что ж, она сама давным-давно вбила себе в голову мысль, что ни на что не способна. Это было правдой, но не потому ли, что она сама в это поверила, разочаровалась?
В дурном полуобморочном состоянии эти мысли ошеломляюще свежи, как глоток воздуха, входящий в лёгкие, наполовину заполненные водой. Словно шоры спадают с глаз. Вместо выводов, правда, пока приходит эмоциональность — живот скручивает от омерзения, тошноты. Кружится голова и хочется плакать. Как особое требование последних крох самоуважения: плакать не перед Ниганом.
Джейд на грани слышимости ещё раз благодарит его за состоявшийся разговор с Риком коротким, ёмким «спасибо». Других слов из неё не выбирается, это и так слишком много. Она медленно, в прострации, выплывает из комнаты лидера Спасителей, словно подсознательно делая всё для того, чтобы её остановили. Но Ниган не шевелит и пальцем.
***
Произошедшее, пускай и оставляет свой отпечаток, никак не влияет на общую событийную направленность дней: всё возвращается на старый маршрут, хотя казалось, что какие-то стрелки этих проржавевших рельсов должны были оказаться переведёнными.
Разговор с Риком снимает с души один булыжник, но их по-прежнему много у Джейд на шее. Не удосужившись прояснить нюансы их теперешнего общения с Ниганом, она продолжает слоняться по Святилищу исключительно с осторожностью вора, боящегося быть пойманным с поличным, и ночует в медблоке, задумываясь о том, как Карсону и Чарли осточертело такое соседство. Хочется решиться на что-нибудь этакое, но не выходит. Держит слабость, боязливость и вместе с тем — нежелание что-то менять. Пускай всё собирается в снежный ком и катится вниз со склона самообладания как можно быстрее, Джейд устала препятствовать.
В свободные дни Эмметт травит смешные байки, чего за ним ранее не замечалось, а по ночам регулярно приходится выслушивать отповеди Джейн Дуглас. Она чихвостит так, словно помешалась на необходимости противостоять абсолютно всему, что видит из галлюциногенного пузыря своих причуд. Джейд, к своему стыду и удивлению, всё чаще соглашается с ней, и дело не всегда лишь в том, что ей хочется тишины. Иногда этот карманный психотерапевт, воплотивший все её стремления и опошливший их со всей необузданной страстью, бывает прав. По-своему, в мелочах, но бывает. Признать это — значит уступить в принципиальной борьбе за саму себя, но знаете что? Уступить собственному глюку куда легче, чем кому-либо ещё. Вместо удара по самолюбию приходит лишь колючий укол в подреберье, и только.
В один из вечеров Ниган заглядывает к ней сам. Это неожиданно и заставляет теряться в догадках. Святилище стояло на ушах весь день, и Джейд часа четыре проторчала у окна, с высоты разглядывая, как массовое собрание во дворе сменяется отдельными мельтешениями, снующими туда-сюда людьми и въезжающими машинами. Даже медикам пришлось поучаствовать в этих общественных мероприятиях, но они, вернувшись, не проронили ни слова и отказались что-либо объяснять. Джейд была как на иголках весь день, а вечером, когда увидела Нигана, всё стало совсем худо. Предчувствуя неладное, её желудок сделал кульбит, пока глаза неотрывно следили за бывшим мужем, невозмутимо вошедшим в комнату и столь же невозмутимо плюхнувшимся на её топчан-кровать.