— Я не буду лезть в гущу, — обещает она своей до боли рациональной галлюцинации и самой себе. Голоса своего уже давно не узнаёт, — просто посмотрю издалека, и всё.
— Я смотрю, умные мысли преследуют тебя, но ты оказываешься быстрее, — теперь уже не кричит, а тихо насмехается над ней Джейд Дуглас. — Ты, блять, в это веришь, серьёзно? Постоишь в стороне? Ты? Да ты же ворвёшься в эпицентр с салютами и хлопушками, чтобы на тебя обратили внимание вообще все. Когда тебя прошьёт пулей, что ты будешь делать, куда побежишь?
Чтобы прогнать застрявший в носу чуть солоноватый запах свежей крови, Джейд приходится открыть окна. Она медлит, но в конечном итоге включает задний ход. Под капотом скрежещет и стучит, машину накреняет — под левым передним колесом оказывается препятствие. Это может быть всё, что угодно, но… Лучше смотреть правде в глаза. Джейд перетряхивает ознобом, и она мысленно извиняется перед Сарой за подобные измывательства над её трупом.
— Туда, откуда смогу увидеть, как всё закончилось, — прочистив першашее горло, непоколебимо объявляет она. С пулей или без неё, в полумёртвом состоянии или сравнительно целой, Джейд увидит исход такого долгого противостояния. — И будь, что будет.
— Ты говоришь так сейчас, — настаивает на своём галлюцинация. — Потому что не понимаешь, куда ты идёшь, и что там будет. Думаешь, видела достаточно? Перестрелки, всякое дерьмо, смерти? Ни черта подобного, Джейд. Ты не видела, как две банды воют ни за что, но в своей злобе готовы порвать друг друга на куски. А ты, я хочу по-дружески напомнить, в большой немилости сразу у двух сторон.
— С чего бы? Мы вроде… поладили с Ниганом?
— Ах, пола-а-а-дили, — тянет Джейн Дуглас и смеётся, — вот, как ты теперь это называешь. Он увидит тебя на поле боя и пристрелит к херам, потому что ты его задолбала. И будет абсолютно прав: нельзя настолько наплевательски относиться к тому хорошему, что он для тебя делает.
— Хорошему? — теперь поругаться хочется Джейд. Ниган — простейший способ вызвать в ней злость. Резко выкручивая руль, машину удаётся развернуть в нужную сторону движения. — Один единственный раз он притворился, что хочет отпустить меня, и я теперь должна ему в ноги падать? А позже он захотел, чтобы я уехала. Когда я хотела остаться. Он продолжает быть манипулирующим куском говна, который решает всё за меня, и чёрта с два я буду плясать под его дудку!
С шумным решительным шипением Джейд жмёт на газ. Двигатель вторит ей не менее решительным рычанием, но с постукиванием. Только бы машина не развалилась на куски прямо на ходу, только бы доехать! Паника мечется перед глазами в виде плотного тумана поступающих слёз.
— Так это всё для того, чтобы показать свою непокорность?! — после нескольких секунд молчания спрашивает Джейн Дуглас. Она ошеломлена и морщит свой длинный, лезущий не в своё дело, нос. — Между жизнью и гордостью ты выбираешь… гордость?!
— Да господи боже, почему ты вообще считаешь, что меня убьют! — это уже слишком, воистину. Джейд не разделяет этих опасений. По крайней мере, не в такой степени, чтобы сразу заказывать панихиду по самой себе.
— Я не говорю, что убьют, но постараются. А учитывая твои «выдающиеся» способности что в ближнем, что в дальнем бою, им даже не придётся прикладывать много усилий, и вывод напрашивается сам собой.
В словах Джейн Дуглас не то, что щепотка здравого смысла — там один здравый смысл, огромная, заполненная до краёв чаща рациональности и кристально-чистой, неопровержимой логики. В Джейд же сплошная противоположность. Дрожащее метание эмоций, подкреплённое отчаянием и ослиной упёртостью.
— Ты меня не переубедишь, — качает головой она, хотя «переубедиться» явно стоит. — Бесполезно. Мы едем в Александрию и точка.
***
Дорога выматывает необходимостью постоянно осаждать себя — Джейд хочется вдавить педаль газа в пол до такой степени, что та провалится, но ей приходится сдерживать себя, ведь, разогнав настолько раздолбанную машину, она рискует вообще никуда не доехать. В висках пульсирует кровь. От скрежета двигателя хочется лезть на стену, поскольку это единственный звук, достигающий барабанных перепонок.
Джейн Дуглас, походу, обиделась: она демонстративно молчит и даже не показывается. То, что она якобы оскорблена так сильно — чистой воды фарс, игра на публику, которая бесит Джейд до дрожи в пальцах, крепко сжимающих руль. Чем ближе она к Александрии, тем сильнее её трясёт и тем сложнее дышать. Это закономерно. Джейд знает, что она не смеет проиграть, потому что Сара умерла именно для того, чтобы она выиграла, осуществила свою безумную задумку и не получила пулю раньше, чем всё произойдёт.