Настолько напуганную своей беспомощностью Джейд он не видел ещё ни разу.
Она просто смотрела на него, без молчаливой просьбы помочь и каких-то невербальных знаков, которыми они часто обменивались раньше. Смотрела рассеянно и бездумно, как чужой человек, который таковым являться не хочет.
И хотя они теперь были в разных командах; и хотя Рик был ей ничем не обязан… внутри у него все скручивалось то ли от жалости, то ли от обострённого чувства справедливости.
Это была Джейд. Его Джейд.
«Его» не в каком-то личностно-эгоистичном плане, а как часть группы. Как совершенно невыносимый в некоторые моменты человек и поразительно чуткий в другие.
Его Джейд. С которой так легко было трепаться по ночам и спорить о глупых мелочах в дороге, а потом упорно игнорировать её колкое настроение и мрачный взгляд из-под сдвинутых бровей.
Формально, она больше не была частью его группы, но фактически всё ещё ею являлась И ярость так маняще пульсировала в венах.
— Я сам в состоянии разобраться с… — заявил было Граймс, но воздух на полуслове ударился о лёгкие, когда кровь окатила Джейд жидкой алой лавиной.
Оливия где-то за его плечом совсем тихо взвизгнула, видимо, прикрывая рот ладонью, но звук этот долетел до ушей Граймса с каким-то подозрительным искажением, будто транслировался по испорченному шипящему магнитофону.
Он был готов поклясться, что даже Ниган вздрогнул — настолько резко это произошло.
Она выполнила приказ — кривой линией вспорола открытую шею Райана. И теперь, когда его кровь заливала одежду и пятнала кожу, капитуляционно отпрыгнула назад, ударяясь спиной о грудь Нигана и пугаясь этого ещё больше. Джейд, плохо соображая, попыталась отскочить в сторону, но мужские руки сгребли её в охапку, заново перемалывая сломанные рёбра. Она засопела, думая что заплачет — не от ужаса или осознания случившегося, а из-за жгучей боли, вновь вспыхнувшей в грудине. Пора бы уже к ней привыкнуть, но это было выше её сил.
Райан, хрипя и булькая, сполз на землю — ни у кого не возникало сомнений, что ему уже не помочь.
Рик наблюдал за этим с плохо контролируемым туманом в голове, который хаотично расползался по мыслям. Он чувствовал разочарование. Обидное, унизительное разочарование то ли в себе, то ли в Джейд, то ли во всём происходящем. Рациональной частью себя он понимал, что не имеет права винить её, но другая его часть, куда меньшая, была глубоко оскорблена и уязвлена самым наглым образом.
Джейд больше не была его преданным союзником. Не была частью группы. Не была другом. Не была «своей».
Теперь она, судя по всему, по относительно своей воле принадлежала Нигану.
Это лишь подтверждало то, как мужчина прижимал её к себе. До равнодушия вальяжно, отстранённо, по-хозяйски заботливо, но без лишнего уклона в трепетное беспокойство. Он шепнул что-то ей на ухо, расплываясь в многозначительной улыбке, и Джейд даже не подумала вырываться, покорно застыв на месте и нелепо сжавшись как испорченная пружина.
Горечь во рту вспыхнула ещё сильнее, когда Ниган отсалютовал ему колкой улыбкой и, играя бровями, передал какое-то беззвучное сообщение, смысл которого Рик не хотел разбирать.
— Мне больно, — прохрипела наконец Джейд и, осознав, как слезливо звучит её дрожащий голос, была вынуждена объяснить, что имела ввиду в первую очередь физическую боль. — Рёбра.
Когда руки Нигана отпустили её, и воздух смог пройти в обвитые болью лёгкие, Джейд обернулась и с выражением полной обречённости на окроплённом кровью лице протянула мужчине нож на открытой и совсем не дрожащей ладони. Она казалась Рику настолько равнодушной и безгранично чужой, что он невольно задался вопросом, знал ли он её когда-либо вообще. Они ни разу не смогли по-человечески обсудить её прошлое: как только Граймс намекал на убийство (или убийства), совершенные Джейд до апокалипсиса, она закрывалась настолько тщательно, что ментальный панцирь было не пробить.
Он знал, что она убивала раньше, но никогда не подозревал, что она могла делать это так же равнодушно, как сейчас. Джейд вспыхивала от малейшей искры, заводилась и часами ворчала из-за глупостей; поэтому мрачное, но совершенно пустое выражение её лица, въедалось в глаза и морально убивало своей дикостью.