Судорожный выдох, «повезло, простили». Его лицо горело: «Мне стыдно? Почему? Почему мне стыдно за маленькую радость?»
Камень пола впился в ребро при очередном движении. Из рта вырвалось лишь слабый, старательно сдерживаемый хрип.
Какой смысл считать дни, это же всё равно не закончится. Да определённо, даже если бы у него была возможность считать дни он этим бы не занимался. Есть множество более полезных вещей, они есть… есть.
«Почему я не могу вспомнить хоть что-нибудь? Так сложно вспомнить занятие помимо счёта дней.»
Он усиленно пытался доказать себе, что не желает считать дни, ничего не выходило. Это желание было словно подкожный зуд, из тех, которые располагаются в таких местах, где руки не способны дотянуться.
Пальцы начали поочерёдно перебирать камни в стене: «Гладкий… Гладкий… Шершавый… С острым краем… Снова гладкий…». Сколько раз он уже делал это? Он никак не мог этого вспомнить. Как часто он перебирал камни стены? «Эти всегда были такие гладкие?» Мысль в очередной раз испугала его своим масштабом. «Как часто я об этом думаю? Почему я возвращаюсь к этому?» От неё будто выворачивало наизнанку.
Он подавил рвотный позыв и отвернулся от стены. «Надо уснуть. Так быстрее. Так легче.»
Боль не прекращалась, она словно стала его второй натурой, добрым другом, который никогда не оставит тебя одного. «Она… Она… Она…», – мысли о боли не способствовали сну, но были лучше, чем камни. Она хотя бы заставляла чувствовать себя отчасти живым, но это не делало её более приятной.
Он вслушивался в тишину. Хоть крупица звука, хоть что-то. Он яростно желал услышать то, что происходит за деревянной дверью, но в то же самое время боялся услышать звук, даже близко напоминающий приближающиеся шаги.
Тишина. Ничего не было слышно. Мысли метались между разочарованностью и радостью. Так лучше, так легче. Почему ничего не слышно. «Неужели за дверью совсем никого нет?» Но голос разума напоминал, что недавно за дверью был человек.
У него появилось нестерпимое желание закричать во весь голос, со всех сил, так, как никогда в жизни не кричал. Эта тишина хуже боли. Он уже приготовился к крику вдохнув так много воздуха, как только смог.
Дверь с оглушительным ударом открылась, выбив весь воздух из лёгких словно удар под дых, прозвучал лишь жалкий, всхлипывающий выдох.
Он дёрнулся как можно дальше от двери, скорее в самый дальний угол. Хотелось отсрочить. Выиграть хоть пару мгновений, только не сейчас. «Почему сейчас? Почему я? Только не сейчас?»
От тусклого света коридора жгло глаза, он был не в силах заставить себя разомкнуть веки.
– Ну, ну. Выходи. Ты чего сжался. – голос пытался звучать ласково. – Твоя очередь. Поднимайся.
Он подчинился. Знал, что надо подчинится, надо идти.
Глаза никак не могли привыкнуть к свету. Он будто пытался потрогать пламя, и каждый раз отдёргивал руку ещё до того, как станет не холодно. Он знал, что будет горячо, и бросил даже попытки согреться.
Но с каждым шагом убеждал себя, что вот сейчас, со следующего шага он точно откроет глаза и посмотрит на свет.
Звук шагов троекратным эхом отдавался в его голове. Ему казалось, что он способен оглохнуть от шума своих босых ног, переставляемых по каменному полу коридора. Но сапоги они будто наступали на что-то внутри его головы. «Как сапоги могут издавать такой чудовищный звук?» С каждым шагом в ушах звенело всё сильнее.
«Шаг. Ещё шаг. И снова…»
«Почему ходить так больно? Разве так было всегда?» С каждым шагом ему казалось, что в теле что-то натягивается, а при последующем лопается. Почти каждый шаг сопровождался незаметным, по сравнению с громкостью самих шагов, хруст и треск. Словно каждый сустав был старым плохо смазанным механизмом, в котором не хватало несколько каких-то важных деталей.
«Надо отвлечься от шагов. Надо открыть глаза. Вот сейчас»
– Тише, тише. Пришли.
За все разы, что он ходил по этому коридору он ни разу не открыл глаза. Сама мысль об этом приносила больше боли, чем яркий свет.
От скрипа раскрывающейся двери уши заложило нарастающим стуком сердцебиения. Ему хотелось вырваться, убежать, забиться в дальний тёмный угол, как можно дальше от этой двери. За ней была боль, одна из немногих вещей, которую он понимал отчётливо и ясно. Но бежать было нельзя. Даже если бы и было куда, ему всё равно не хватило бы решимости вырваться из хватки конвоира, которая даже не была жёсткой, нет конвоир был расслаблен, для него это тоже был очередной день.
– Привет, Сигз. – донеслось из-за двери, лениво-добродушное приветствие.
– Здорова, Хэсет. Как жизнь? – ответил конвоир в очень похожей манере.