– Давай, заводи этого. Поможешь пристегнуть.
Споткнувшись о порог он не по своей воле зашёл в комнату. Уверенным и выверенным движением конвоира правая рука была поднята над головой, жёсткая кожа обернулась вокруг запястья.
– Ты на вопрос не ответил. И вообще сейчас разве твоя смена? – Вернулся к разговору Сигз.
– Знаешь жизнь как жизнь. – Хэсет вздохнул, затягивая зажим левой руки. – а насчёт смены, да, неприятно. Но понимаешь, Сигз, я отдохнуть хочу, устал я.
– Ясно, хорошее дело. Обещали пораньше отпустить, если возьмёшь дополнительные смены?
– Ага. Здорово правда? – Хэсет блаженно улыбнулся, словно представив себя на тёплом песке под нежно согревающим солнцем. – Всего через зент-другой буду на побережье.
Его руки зависли над головой в жёстких кожаных ремнях. Они оставляли заметные отметины на запястьях, за множество раз, что это уже повторялось, он никак не мог привыкнуть к этой небольшой комнате, он даже рассмотреть её боялся, а шум колотившегося от страха сердца практически заглушал разговор конвоира.
– Это у нас кто, кстати? – спросил Хэсет, шурша листами журнала.
– Это пятнадцатый. – подсказал Сигз, наклоняясь к журналу.
– На кой чёрт они все названы этими дурацкими циферками, сколько можно, как эту ерунду можно запоминать, а? – Негодовал Хэсет вписывая «15» и сегодняшнюю дату. – Пятнадцатый, семнадцатый, тридцать первый, сорок второй! Вот как!?
– Да ладно тебе, хватит ворчать, записывать удобно?
– Ну… да, удобно. – ответил Хэсет, поколебавшись пару мгновений.
– Если тебя так волнует его имя, подойди и спроси его сам. Мне не жалко. – хмыкнул Сигз.
– Да сам же знаешь, не ответит он, никто из них не отвечает. – с сожалением сказал Хэсет после чего повернулся к закреплённому на стене пятнадцатому. – Эй, пятнадцатый! Назовёшь своё имя?
Прикованный пятнадцатый, хотел назваться, хотел стать больше человеком, чем существом, единственной отличительной характеристикой которого было число. Он силился вспомнить собственное имя, пытался нащупать что-то давно забытое, что-то что он уже не слышал долгое время. Пятнадцатый судорожно выдохнул, пытаясь произнести хоть что-то… хоть что-то напоминающее его имя… хоть что-то отдалённо похожее на имя.
– Знаешь, они меня пугают. – сказал Хэсет, дёрнув плечами. – Каждый раз, когда они так вздыхают у меня мурашки по всему телу.
– Ой да ладно, ты чего. Ну вздыхает, и что? Вот сам попробуй в эту штуковину залезть и поработать фильтром для волшебства, потом и не так вздыхать будешь. – сказал Сигз, чуть отступая к двери. – Ты его записал? Отлично, давай волшебникам отмашку о начале, не хочу больше находиться в этой комнате.
«Нет, пожалуйста нет. Нет, только не сейчас, нет…»
Боль, свежая, испытываемая словно в первый раз полилась в него, как вода переливается в стакан из кувшина. Каждый раз она была иной, к ней невозможно было привыкнуть. Боль была повсюду, она заключала его в свои объятия словно старого друга, которого не видела уже давно. Он пытался отстраниться, сделать хоть что-нибудь, чтобы ослабить эти «объятия». Его тело изгибалось под теми углами, под которыми казалось не должно было изгибаться. Он извивался как пойманная руками змея, но это ничего не меняла, также, как и в прошлые разы.
Боль пульсировала, билась ключом, словно пытаясь проломить что-то. Как если бы река сознательно, с удвоенным рвением билась о плотину, которая мешает ей спокойно течь.
Он был уже заполнен до краёв, казалось, что ещё немного и боль перельётся за этот самый край, но этого не происходило. Она с шумом продолжала нарастать, заглушая шум в ушах и разбросанные ошмётки мыслей, которые всё никак не могли собраться в отдалённое подобие кучи.
Пульсации всё продолжались, он чувствовал, что его переполняет что-то приносящее боль, как если бы боль была вкусом, а нечто приносящее её было жидкостью обладающей этим вкусом. Он ощущал, как что-то внутри него растёт и наполняется чем-то, приносящим боль.
Внутри словно лопнуло, медленное и вязкое тепло разлилось у него где-то внутри, вязкое и медленное тепло почему-то ощущалось чем-то грязным и не правильным. Тепло всё продолжало разливаться, оно приносило мрачное умиротворение. Яростный и громкий стук сердца в его ушах затих, замер, не завершив последнего своего удара. Пятнадцатый понял, что всё ещё продолжает кричать.
Крик прекратился, конвульсии, сотрясавшие всё тело тоже, их место заняла мелкая и равномерная дрожь. Он спокойно стоял закреплённый у стены. В глазах темнело, на них наплывала какая-то чёрная пелена, она казалась даже более тёмной чем сама чернота. Из глаз начало слезиться, он видел, как из них начало капать что-то чёрное, ему казалось, что он смотрел откуда-то из-за глубины своих глаз, будто под его глазами были ещё одни, расположенные глубже в черепе.