— Великая госпожа, — сказала я осторожно, — я вместилище и голос моей Владычицы. Но я не могу повелеть Ей заговорить, так же как твои прислужницы не могут повелевать твоими желаниями. Возможно, Она обратится к тебе, прибегнув к моему голосу. Возможно, нет. Я не распоряжаюсь Ее волей.
Царевна отмахнулась от моих слов:
— Разумеется. Мне известно, что нельзя заставить богов говорить. Но я хочу услышать ответ. Попытайся.
— С радостью, великая госпожа. — Царевне и сестре фараона не отказывают. Как бы ни хотелось.
— Что тебе нужно? — спросила она стремительно. — Змею? Голубя для жертвоприношения?
— Мне достаточно лишь огня в жаровне, — ответила я, — мое действо не требует ничего иного. Либо Она заговорит, либо нет.
— В царствование великого Рамсеса был волхвователь, который говорил пророчества и превращал жезлы в змей, — сказала Басетамон. — Он сделал так, что вода в реке стала кровью.
— Я не собираюсь обращать в кровь что бы то ни было, — ответила я. Ничего себе волхвователь…
Я опустилась на подушки перед жаровней, сердце стучало сильнее обычного. «Терпение, — подумала я. — Если Она не заговорит, мне придется, по завету пифии, положиться на зрение и разум. Как нередко случалось и прежде».
Басетамон села напротив меня; я видела жилку, бьющуюся у нее на шее: беспокойство владело и ею тоже. Она нервно сцепила руки.
— Какого знания взыскует великая госпожа? — спросила я, понижая голос.
— Я хочу знать, что меня ждет. Хочу знать, буду ли счастлива.
— Разве ты несчастлива? — Никакой женщине в мире не могло бы выпасть лучшей доли. Красота, благородное рождение, власть, и почести, и слуги, и Ней в качестве любовника…
Басетамон покачала головой, глаза цвета меда смотрели вдаль.
— Я никогда не знала счастья. И со временем становится лишь хуже. Я вижу тревожные сны, я разучилась спать. Мне противна еда, кожа все время покрыта ознобом. Мне снятся змеи. — Она бросила взгляд на жаровню. — В девять лет меня выдали замуж за родного дядю. Мне было пятнадцать, когда он умер. Он хотел убить моего брата. Наш сын — мой сын — теперь у Рамсеса; ему тринадцать, его учат войне. Брат считает, что так нужно.
— Разлука с сыном, должно быть, тяжела.
Она покачала головой:
— Вовсе нет. Он никогда меня не любил. Мне нет от него радости. — Басетамон взглянула мне в лицо. — Я хочу знать, любит ли меня Эней. Он говорит, что да. Я люблю его больше неба и земли, в нем моя жизнь. Он единственный, кто принадлежит мне весь, душой и телом, я властна над ним без остатка.
Она протянула руку и тронула уши гепарда.
— Он будет со мной всегда. Пусть он не боится, что я его отвергну. Он будет моим вечно, и когда я умру, его положат в гробнице рядом со мной.
У меня по спине пробежал холодок. Но не тот, что бывает от Ее присутствия.
— Расскажи мне твои сны о змеях, госпожа, — негромко произнесла я.
— Я вижу змей — они обвивают мое тело, сдавливают руки и ноги; я слышу, как хрустят кости. Я не могу есть. Взглянув на меня, не скажешь, что когда-то я была тучной. — Она протянула к огню длинные тонкие руки. — В детстве. В замужестве. Но теперь я не могу есть — и я прекрасна. Не могу спать — и глаза сверкают огнем. Моя красота поражает и изумляет.
— Говорила ли ты царевичу Энею, что его упокоят рядом с тобой? — спросила я осторожно. Египтяне почли бы такое за великую честь, но Ней явно относится к этому иначе.
Басетамон улыбнулась:
— Да. Незадолго перед тем, как Рамсес приказал вашим кораблям отплывать. Я известила брата, что Эней останется при мне, ведь я не могу без него обойтись. И объявила Энею, что он удостоится погребения в моей гробнице и будет вечно лежать подле меня, чтобы наши ка могли вместе насыщаться пищей во тьме склепа. И велела ему возлечь рядом со мной и ласкать меня языком и сказала, что в мертвых телах мы будем делать то же.
Теперь ясно, почему он в ту ночь разыскал Ксандра. И отчего просил никому не говорить.
Я изо всех сил старалась выглядеть спокойно и скрыть тот ужас, что готов был прорваться и зазвучать в голосе.
— Госпожа, такая честь для него слишком велика. Твоя красота, должно быть, ослепляет его подобно красоте Исиды! Не забывай, что он смертен!
— О таком не забудешь. Мои ладони выжимают его досуха, и он не поднимается часами. Будь у него золотой фаллос Осириса — я властвовала бы над его мощью вечно.
— Но металл вместо плоти был у мертвого, не живого Осириса! И лишь потому, что Исиде не удалось отыскать всех частей его тела, расчлененного Сетом и разбросанного по земле.