— Добра? — презрительно переспросила королева, и её серые глаза налились свинцом.
— Исключительно добра, и бога в душе. Единого, который выведет нас праведной дорогой. Вы лишь немого свернули с верного пути. Оступились. Святой Иеорим посоветовал нам, пока не поздно, помочь вам. И ещё, он рассказал нам… о Приходе Зверя. — Герцог поднял глаза и протянул руку, облачённую в инкрустированную дорогими камнями латную перчатку. — Прошу вас, отдайте меч.
Неподвижно стоящую королеву обступили офицеры. Пряча глаза, денщик Домэник, отстегнул ножны с мечом и передал герцогу.
— Побудьте пока под присмотром, — продолжил Гарсион. — Как и ранее, вы ни в чём не будете нуждаться. По крайней мере, у вас будет всё, что можно позволить в походе. И… надеюсь, вы скоро вернётесь к нам.
— Мудрейший герцог прав, — согласился Иеорим. — В непрестанной молитве и смиренном покаянии дочь Тихвальда Кровавого, Гера Конкор, наконец, вернётся к вере и обретет спокойствие, такое необходимое ей сейчас.
Королева всё поняла:
— Что будет с Брустом?
— Вера без короны так же слаба, как и корона без веры. Принц прелестный мальчик, и безропотно чтит заветы Джабахских пещер. У монахов нет семьи, и мои дети — все верующие, идущие за мной. Но не скрою, я хотел бы видеть Бруста своим внуком. Он без сомнения ближе к Единому, потому вы передадите корону ему. На время, либо… как выйдет. Иначе… вы мать, и надеюсь, не желаете беды сыну? Солдаты примут ваш выбор. — Он махнул иссохшей ладонью в сторону дверей: — Теперь ступайте с миром.
— Будьте вы прокляты, — тихо прошипела Гера, и пробившийся сквозь витраж яркий солнечный луч, отразился в кровавых глазах Змеиного Бога и бесследно растворился в её рыжих непокорных волосах.
Глава 3.3
У каждого свой путь
Печной огонь отбрасывал на стены долгие танцующие тени, наполняя пространство особым тёплым уютом. Ночной мотылёк бился о закопченное слюдяное стекло. Крошечное пламя свечного огарка, расплывшегося восковым блином по деревянной плошке, грозилось вот-вот погаснуть. Пахло сухой полынью, сосновой смолой и перезрелыми фруктами. Подбросив полено в огонь, Знахарь мельком глянул на спящих гостей. На циновке, прислонившись к печной стене, чутко дремал Меченый. Головой на свёрнутой попоне, укрытая длинноворсной медвежьей шкурой, калачиком, словно младенец спала Като. Меченый открыл глаза.
— Раньше здесь был другой хозяин, — сказал он, разглядывая баночки, коробочки и мешочки на пыльных полках вдоль стены. Рядом стеллаж с книгами, под потолком сушатся травы. На столе несколько исписанных листов, перо в деревянной чернильнице, бутылки тёмного стекла, а дальше уж и вовсе хитроумные вещи.
— Это так, — кивнул Знахарь. — Учитель ушёл в небесный мир. Порой кажется, ему была известна формула бессмертия, которой он не воспользовался. Ты знал его?
— Вряд ли.
— Откуда узнал, моё прозвище? — спросил Знахарь. — Долговязый это даже не имя.
— Глядя на людей, знаю о них даже то, что они сами о себе не знают. Это приходит само собой. Накатывает как видение. О тебе знаю, что до сих пор по ночам снится старик, умерший на этой циновке прошлой зимой. О Като, единственное, что она любит на земле — свою младшую сестру. Стоит только посмотреть в глаза. Хотя вижу пока не всё, точно знаю, что скоро…
Он осёкся, коснулся медальона в виде медвежьего когтя поблёскивающего на груди зелёно-болотным цветом, и устало прикрыл веки.
— Талисман? — поинтересовался Знахарь.
— Не важно, — отмахнулся Меченый, не открывая глаз.
Немного помолчав, добавил:
— Ведёт меня на Север. И хватит об этом.
Знахарь пошевелил кочергой тлеющие поленья и те, шипя и потрескивая, запылали с новой силой. Сняв с печи кружку с кипящим отваром, несколько раз подул, остужая питьё, и протянул Меченому:
— Вот. Дай ей для восстановления сил, когда проснётся. — Затем, словно искры мерцающего огня что-то напомнили, произнёс: — Умирая, прежний Знахарь припомнил наш с ним давний разговор о звёздах, которые высоко в Гелейских горах до сих пор считает звездочёт Птаха. Тогда я его не понял, но теперь, кажется, начинаю понимать. Учитель говорил, стоит Птахе сосчитать все звёзды на небе, и в мире не останется ничего неведомого, ничего, что по силам лишь Создателю. Я же Птаху счёл полоумным шарлатаном, но Учитель возразил, сказав, что на сей несчастной земле каждый по-своему стремится сравниться с Богом. Короли меряются силой, дабы вершить чужие судьбы, жаждут казнить и миловать вместо Господа; проповедники, возжелав управлять людскими душами, нарекаются божьими наместниками; учёные стараются перехитрить Создателя, стремясь выведать устройство им созданного. Сдаётся мне, у тебя свой путь, но цель та же?