Она вспомнила о Брусте и слеза скатилась по горячей щеке. Думая о сыне, представила хриплый, скребущий как железом по стеклу голос Иеорима: «Мне чрезвычайно жаль, мальчик мой, но нам стоит смириться. Так же как и пять лет назад твой отец, теперь и королева-мать не справившись с взятой на себя ответственностью, тронулась умом. Она была достойная женщина, потому Единый призвал её к себе, взвалив все заботы о Сухоморье на наши с тобой плечи».
Юный Бруст пошёл в своего полоумного отца, потому не станет исключением и когда придёт время, закончит жизнь так же, как её закончили все в их проклятом роду. Хотелось, чтобы это случилось безболезненно. Пусть лучше она примет все мучения и унижения за их обоих.
Она вспомнила о Гертруде и подумала, что девочке стоило всё рассказать раньше, до похода в Геранию. Гертруда давно выросла и должна всё знать о себе. Гера вспомнила, что как-то пыталась это сделать и уже подбирала нужные слова, время и место, но не сложилось. И теперь уж не сложится никогда. Что будет с бедной девочкой? Вся надежда на могучего Йодина. Слабая надежда…
Она вспомнила Фелицию и свои обещания ей. Что ж, поздно корить себя и причитать. Гертруда — ещё один результат её сучьей недальновидности и самоуверенности. Ещё одно из тех её сучьих деяний, которые теперь суждено искупить здесь, в катакомбах, когда-то отстроенных её кровавым родителем. Удивительно, всю жизнь мечтать вернуться в дом своего детства и остаться навеки заточённой в нём без друзей, союзников и тех, кому ты дорога. А кому может быть дорога отакийская сука?
Укутавшись глубже в плащ, она попыталась уснуть. Как ни странно, ей это удалось. Быть наедине с собой, со своею душой — единственная положительная сторона заточения, пока медленно сходишь с ума. Теперь её миром стала темнота, и чтобы ни случилось, впредь она не вымолвит ни слова. Покорно примет всё, что уготовлено ей всегда справедливой судьбой. Ничего не может быть лучше смиренного покаяния…
Время навсегда утратило свою осязаемость. Пространство свелось до чёрного кокона, внутри которого была она. Что там, в темноте? Бесконечность или тупик? И что есть сама темнота? Абсолютная свобода или вечная тюрьма?
Заживо погребённая она днями не вставала с лежанки. Не открывала глаза. Теперь в них не было нужды. Одежда отсырела, тело бил озноб. Сколько прошло дней её заключения? Два, три, десять? Вечность?
Чтобы утолить жажду слизывала влагу с холодных стен. Затхлый запах подземелья стал её запахом. Ей ни разу не приносили еду. Но есть и не хотелось. Казалось, её плоть вросла в темноту. Питалась ею. Скоро темнотой станет она сама.
В полудрёме услышала, как за спиной щёлкнул замок, и протяжно заскрипели ржавые дверные петли.
Охранники говорили громко, почти кричали. Один хвалил жареную рыбу, второй уверял, что ничего более безвкусного и отвратительного в жизни не ел. Немой понимал каждое их слово. И не удивительно, на южных берегах острова Дерби, где он прожил десять последних лет, даже собаки лаяли по-отакийски.
Натянув капюшон до бровей, нижнюю часть лица он обмотал шарфом так, что в темноте лишь блестели белками глаза, да и те превратились в две узкие щёлки.
Длинный коридор катакомб освещал одинокий факел, торчащий из кованого крепления на стене прямо над стражниками. В его неровном мерцающем свете солдаты больше походили на тёмные бесформенные тени, нежели на людей, но этого оказалось достаточно, чтобы принять нужное решение.
Сидя у костра, солдат тщательно выбривал лысую голову коротким кинжалом. Его напарник с громким чавканьем доедал рыбий хвост.
Себарьян опустился на колено, поднял с пола небольшой гранитный камень и повертел его в руках, оценивая вес, плотность, размер. Сощурился, примериваясь к незащищенной шлемом свежевыбритой лысине отакийца. На блестящей коже вспыхивали факельные блики. Синеватая жилка бугрилась вдоль бритого виска.
— Пойду за угол, — буркнул тот, что ел рыбу.
— Что, ужо? — ухмыльнулся лысый. — А я говорил, рыба — дрянь ещё та. И воняет, будто окочурилась в прошлом годе.
— Я отлить, — огрызнулся напарник, поднимаясь.
Себарьян, затаив дыхание, прижался к стене, весь превратился в зрение. Отакиец продолжал полировать лысину. Сжимая тремя пальцами рукоять кинжала, его синяя от татуировок рука, умело и аккуратно водила лезвием ото лба к макушке и обратно. Губы арбалетчика тронула улыбка. По всему видно, солдат-южанин щепетильно относился к своему внешнему виду, хотя под его ногтями чернели полоски застарелой грязи. Ухо украшала большая серебряная серьга в виде полумесяца, какую раньше носили пираты — отличительная метка за первое сожжённое торговое судно. Теперь же каждый фигляр мог нацепить на ухо пиратский Серебряный Полумесяц, даже не понимая его значение.