Советник злорадно поморщился, скривившись в презрительной холодной ухмылке:
— Выше всего почитал верность и закон, хотя был тщеславен как надутый индюк. Выстроил самую высокую смотровую башню в приграничном Кардагасе, к западу от пустыни, а после смерти семья узнала, что из-за той стройки она вся в долгах. Бил меня палками с утра до вечера. Как говаривал — так он вбивал в мою пустую башку верность семье. Чтоб он провалился со своей верностью! Как-то в детстве я сломал ключицу, свалившись с лошади. Так он избил меня до полусмерти, упрекая, что я ни на что не годен. Матери моей выбил все зубы. Несмотря на то, что она из дома Конкоров, никогда не звал по имени. Называл не иначе как тварью. Как думаешь, я вырос верным такой семье? Когда старший брат сбежал и, присоединившись к Конкору, погиб на войне, я остался единственным наследником. Была ещё сестра, но старый маразматик не желал даже слышать о её существовании. Свято верил, что только мужчины способны к служению. И то не все! Он говорил так: «Преданность воистину божественная черта, главная добродетель, и не каждый заслуживает её». Отличал по глазам. Истинный преданный рождается с впалыми глазницами и с огромными кругами под глазами. У отца самого глаза были спрятаны под бровями внутри его черепушки так глубоко, что и не рассмотреть. А уж круги под ними… большие, синие. К старости они превратились в надутые растянутые книзу мешки. Так вот, он утверждал, что только человек с такими чертами способен быть верным своему патрону. Называл это божественной меткой.
Мышиный Глаз прыснул со смеху и с прищуром посмотрел на немого, рассматривая его лицо:
— Ну, ты и грязный. Как болотный червь. Вся морда в саже. Посмотрим на твои глаза, когда обмоешься. Так на чём я остановился? Что-то там про папашу… Ага… так вот, старый деспот уверял, что боготворит семейные узы и считает, что именно семья — колыбель верности и преданности. И вместе с тем, прелюбодеяние со шлюхами не считал за измену. Отстаивал незыблемость морали в Совете Тридцати, но не поддержал королевский указ о правах жён в отакийских семьях, потому и угодил в опалу. И всё же старик — как он сам уверял — прожил счастливую жизнь. Часто хвастал, что с юности удача даровала ему мудрых благодетелей. Хотя помер глупо, в собственной постели отравленный любовницей.
Мышиный Глаз прикрыл веки, вспоминая:
— Когда мне исполнилось лет десять, он представил меня своему покровителю, у кого прислуживал ещё мальчишкой-стременным. Помню, как изменился в лице, когда навстречу вышел этот мерзкий жирный мухомор, его патрон. Как же папаша засиял от счастья, как покрылся испариной, как противно задрожали его пальцы. Он съёжился, втянул шею, сгорбился в низком поклоне. Казалось, сам Создатель Земного и Небесного явился перед его взором. Он на мою мать никогда не смотрел такими влюблёнными глазами как на этот сморщенный, переполненный прокисшим вином дряхлый бурдюк. А каким подобострастным стал его голос. Прямо мёдом полился из дрожащих губ. Мне, мальчишке, который слышал от него одну брань и крики, показалось, что рядом стоит чужой человек. Вот тогда-то я понял, что он имел в виду под словами преданность и верность. Казалось, он даже уменьшился в росте, вот-вот упадёт на землю и будет целовать следы сапог своего патрона. А этот боров чесал огромное жирное брюхо и смотрел на верного слугу надменно, свысока, как на дерьмо, в которое случайно угодил. От отца даже стало пованивать, и я подумал, что он от страха обделался. Когда мы уходили, папаша ткнул меня кулаком в челюсть, и произнёс: «Учись быть преданным хозяину, ублюдок».