— Вы любили его?
— Разве может пятилетняя девочка не любить своего отца?
— Вы правы.
Старец стоял рядом. Долго не мигая вглядывался в кровавые змеиные глаза:
— Вам никогда не казалось, что этот их Бог в одно прекрасное утро, такое как сейчас, может впиться вам в горло? У меня сейчас именно такое ощущение. — Помолчав, добавил: — Вы в городе уже неделю, но не разрешаете снять это чудовище и предать огню. Почему?
— Здесь всё останется так, как было четверть века назад.
Монах не перечил. Подойдя вплотную к трону, заметил:
— Хор в нём вряд ли смотрелся подобающе истинному королю. — Затем обернулся к королеве: — Как считает ваше величество, в каком месте Сухоморья должен находиться объединённый трон?
— Разве место имеет значение? Важны крепкие стены и меткие лучники возле бойниц.
— Не скажи́те. Место имеет большое значение. И если оно освящено… — он указал на величественные тёмные своды, — как может место, где пролилась королевская кровь быть святым? Под этим Змеиным Богом ни один из правителей не умер собственной смертью. Место…
— Это мой дом! — перебила королева.
— Так я и думал, — кивнул старик, опуская глаза. Сложив руки в молитвенном жесте, продолжил: — Полагаю, завтра ваша голодная армия-победительница не двинется на Север. Она вернется в Оман, а вы в священную Отаку для торжественного принятия золотого жезла объеденительницы Сухоморья.
Гера стремительно развернулась.
— Не стоит, ваше величество, — поднял руку Иеорим, — гнев плохой советчик. В сложившейся ситуации предлагаю единственно верный шаг. Часть армии останется здесь нести слово божие. Оставшегося продовольствия им хватит до начала осени, до нового урожая. Надеюсь волею Господней, когда-нибудь мы донесём слово веры и до подножия Гелей, и даже на восток, до Красного Города, к диким племенам гуров. Но это будет позднее. Сейчас Единому нужен не лес для кораблей, и не железо для мечей, а молитвенные дома во всех провинциях этой многострадальной страны, от больших городов до самых малых её селений.
Иеорим выпрямился, поднял голову и уже не казался сгорбленным стариком. Его руки более не дрожали, а голос, как и тогда, после военного совета, стал твёрдым и жёстким.
— Так же считаю, да услышит меня Единый, что ритуал посвящения вам лучше принять в истинно святом месте. И не вижу более подходящего, чем пещеры пустыни Джабах, откуда и пошла наша вера, единоверная в Единого. Хотя, учитывая то, что это ваш дом, — он снова глянул в пылающие на солнце глаза Змея, зловеще нависшего над троном, словно защищая его, — есть способ провести ритуал здесь, в этих неосвящённых, лишённых благодати стенах. Вы спросили: «Разве место имеет какое-либо значение?» Думаю, вы правы, не место определяет святость его, а наличие святынь. Божьей милостью, в сиим доме, таковые есть.
Ссохшимся морщинистым перстом старик указал на свои ступни:
— Эти сандалии покрыты пылью священных Джабахских пещер. Они ступали по святым местам и единственное, что свято в этом кровавом месте — они. Завтра при посвящении вы, моя королева, прилюдно, перед своей армией, изголодавшейся, но не потерявшей веру в Создателя, перед выжившими, перед памятью умерших, и перед самим Единым… Вы, ваше величество, преклоните колени перед истинной верой, и трижды поцелуете эти сандалии, дабы навеки стать наместницей от Бога.
— Домэник! Оберин! Сюда! — Рука королевы легла на эфес.
В зал во главе с генералом Оберином вбежали офицеры.
— Ваше величество…
— Взять его! — крикнула взбешённая королева.
Оберин не шелохнулся. Побледневшие офицеры за его спиной застыли окаменев.
— Моя королева, мы не можем лишиться поддержки Господа. Без неё мы покойники.
— Покойниками станете, если ослушаетесь!
Монах без страха смотрел в её горящие гневом тёмно-синие как грозовое весеннее небо глаза. Спокойный и твердый, источающий абсолютную уверенность тон его голоса нисколько не изменился:
— Госпожа, благо, вера сильна в сих доблестных офицерах. Молитва помогла им выжить до сего дня, она же поможет невредимыми вернуться домой. Север им не нужен. Туда направляется Жнец. Вы же госпожа… Гера, разучились внимать гласу божьему, и это прискорбно для всех нас.
Он повернулся к офицерам и распростёр над головой худые руки. Ветхие рукава поползли к тощим плечам:
— Господь оберегает нас от смерти телесной, дает пищу и кров, ведет по пути. И мы благодарны ему за сие! В его власти растопить снега, дабы не умереть нам от жажды. Он может возложить к ногам нашим плоть животных, дабы мы не голодали. Но просит от нас малого — лишь веры. Чтобы наша голодная армия не осталась навечно в этих чёрных болотах, в силах Господа перенести сюда корабли с набитыми трюмами, полные еды и питья из родной Отаки, через Сухое море, мимо порогов Каменных Слёз. Он может пронести их по небу над дикими Оманскими степями и топкими болотами Гессера. Но лишь в том случае, если та, которая привела нас сюда, попросит его об этом. Вместо этого наделенная божьей властью королева не уподобилась склонить колени пред Всевышним, потому сие и не случилось. И всё же наш Бог велик и не покинет нас. Потому и послал нам благую весть во спасение. Монтий Оманский готов привезти сюда, в голодную столицу, предусмотрительно ранее вывезенные им из Омана и сохранённые на другом берегу реки, солонину и вино, сухофрукты и вяленое мясо, пшеницу и бобы, мёд и эль. Он не держит зла на доблестных отакийских воинов, и готов поделиться с ними последним. Но просит лишь смиренности этой женщины. Герания не примет гордячку, а чего не приемлет народ, того не приемлет Всевышний.