Обогнув выставленную ногу, Грязь поползла дальше. Протянув вперёд руку, коснулась тёплого металла топочной дверцы. Тяжёлая дверца, чуть скрипнув, отворилась, и слезящийся глаз различил оранжевый отсвет тлеющих в топке углей. Пошарив, добралась до зольника. Ощупала решётку. Помнила, как лучник цепью привязывал к ней Меченого. Цепи на решётке не оказалось.
Вблизи зашевелились. Кто-то перевернулся во сне.
— Меченый, — шепнула Грязь, и её сердце заколотилось.
Человек не шелохнулся. Она подползла ближе, ледяными пальцами коснулась его плеча.
— Эй, Меченый, — чуть толкнув, позвала на этот раз громче.
Ответом снова была тишина. Человек лежал на спине, и казалось, даже не дышал. Приподнявшись на колени, легонько провела ладонью, в поисках дыхания. Пальцы тронули холодный металл кольчуги, и девушка напряглась, вспоминая, была ли кольчуга у Меченого. Рука продолжила движение. Пальцы достигли лица, почувствовали еле уловимое движение воздуха, коснулись колкой щетины и, не нащупав на щеке клейма, увязли в густых усах.
От неожиданности девушка вздрогнула. Мысль молнией пронзила её: перед ней верзила Грин.
Тело ударила дрожь. Спазм стремительно передавил горло, и её вырвало прямо на грудь спящего. Быстро одёрнула руку, и та безвольно упала на пол. Звякнуло. Ладонь упёрлась во что-то твёрдое. Пошарив, нащупала навершие гарды. Пальцы тут же ухватили рукоять и мгновенно сжались.
Верзила так и не проснулся. Клинок вошёл в его лицо как нож в окорок. Проткнул глаз до затылка, так что старший брат Бесноватого умер во сне. Всё случилось быстро и тихо. Лёгкая смерть.
Кровь веером оросила обмякшее тело синелесца. Капли упали на тлеющие в печи угли, на брёвна, лежащие рядом, на мелкий хворост и ветхое тряпьё для розжига. Чёрная лужа, растекаясь по полу, коснулась колен. Северянка сжалась, глубоко дышала, прислушиваясь единственным здоровым ухом. Тихо.
Выждав, потянула клинок на себя, но тот не поддался. Его прочно заклинило между половых досок. Она потянула сильнее, и тут мёртвое тело тряхнуло в конвульсиях. Ноги судорожно и громко забарабанили по полу. Агония сразу прекратились, но в углу раздалось шевеление. Кто-то проснулся.
— Грин, это ты? — послышался сиплый глухой голос.
Грязь что есть силы, тянула рукоять на себя. Безрезультатно. Руки скользили по мокрому от крови черену. Отпустив меч, она зашарила по телу убитого в надежде найти оружие.
— Грин, — зловеще просипел голос, — где сука? Я не слышу её.
Руки опустились на пол, пальцы уткнулись в металлический прут — печная кочерга. Ухватив её обеими руками, затаилась. Прислушалась как, бранясь и кряхтя, приближается сиплый. В темноте еле различимая его тусклая расплывчатая фигура ползла на четвереньках, то и дело, поправляя сползающую с раненного носа повязку.
Едва успела отпрянуть назад в темноту, к печной стенке, как разбойник подполз ближе и практически носом наткнулся на блестящий в редких всполохах, торчащий из трупа меч. Удивлённо поднял голову и вдруг увидел её.
— Тварь! — выкрикнул что есть силы и осёкся.
Её удар был направлен на крик. Загнутый конец кочерги воткнулся сиплому в глаз. Не мешкая, Грязь вырвала остриё из опустевшей глазницы и, размахнувшись, всадила кочергу в перемотанный тряпкой остаток носа.
Синелесец упал, руками закрыл лицо.
Вскочив на ноги, она занесла орудие над головой и что есть силы, впечатала тупой конец кочерги в макушку.
Хрустнул шейный позвонок.
Она повалилась на колени, и уже без разбора и остановки продолжила кромсать кочергой бездыханное тело своего насильника.
Шум возни наполнял хижину. Синелесцы просыпались. Кто-то чиркал огнивом. Зажёгся трут, вспыхнула лучина. В тусклом свете неторопливо разгорающегося огня заблестела кровь. Продирая глаза, лесорубы глазели, не понимая, что произошло. Девушка, опустив кочергу, сидела, словно на крошечном островке среди тёмно-багровых луж, и запах крови был настолько сильным, что даже сломанный нос чуял его.
Обессиленные руки на коленях. На щеках кровавые слёзы.
Раздался скрип, входная дверь распахнулась, и вся хижина озарилась ярким светом зелёного луча.
Глава 3.4
Добрые люди
— Стойте, стойте! — перегнувшись через борт, Гертруда тщетно пыталась сосчитать парящих над морской синевой летающих рыбок. — Что ж вы такие прыткие… семнадцать, восемнадцать. Будь у меня крылья, я вас живо догнала бы!