Его схватили, поволокли на улицу, но он даже не сопротивлялся, только смотрел на штору, занавешивавшую дверной проём, за которым когда-то умирал его отец.
Велион очнулся только, когда его выволокли на улицу. Тащили его трое – пузатый мужчина, тощий парнишка и здоровый детина в дорогой одежде. Тотенграбер вывернулся из их неумелого захвата, пнул в колено пузана.
- Я ошибся домом, - сказал могильщик, отряхиваясь. Но его не послушали, бросились драться. Тогда Велион отпрыгнул как можно дальше назад, сбил с ног пацана, который оказался самым прытким, и выхватил меч.
- Я ошибся домом, - повторил он. – Я извиняюсь.
Блеск стали остановил атакующих. Но пыла не сбавил.
- Я вызову стражу! – взвизгнул пузан, одетый в одну ночную рубашку, наверное, только проснулся.
- Вызывай, - кивнул Велион. – Но если сделаешь это, тебе не жить. Поверь, страже, чтобы добраться досюда потребуется куда больше времени, чем мне.
Пузан понял, что могильщик не шутит. И решил ретироваться. Последним сбежал детина, тяжело хлопнув дверью.
Велион спрятал меч в ножны, огляделся. Наконец, он увидел, кого искал – двух бабок, спрятавшихся за угол соседнего здания. Из-за каменной кладки торчали только их носы.
- Бабушки, я вас не обижу! – крикнул могильщик и направился к ним.
Бабки поверили, почему, хрен знает, но поверили, и Велион был этому рад. Они дождались его.
- Бабушки, - сказал тотенграбер, - вы не знаете, кто жил в этом доме двадцать четыре года назад?
- Как же не знаем, знаем, - сказала одна бабка. – Рыцарь здесь жил. А как звать его не помню, давно дело было.
- Рыцарь, рыцарь, - подтвердила вторая. – Хороший был человек, благородный, потому и бедный, без замка.
- А детей у него не было?
- Был мальчишка, - после долго раздумья сказала первая бабка. – Чернявенький такой, симпатичный. А жена рыцаря была самой красивой женщиной на этой улице, как есть помню, а как звать их, хоть убей, милок, вспомнить не могу.
- А вы не знаете, что с ними случилось? – с замиранием сердца спросил Велион.
- Знаем, знаем, - закивала первая бабка. – Рыцаря-то ранили тяжело, он и помер. Говорили, что братец его двоюродный или сводный ли постарался. Он потом и дом себе к рукам прибрал, и жёнушку рыцаря-то того хотел, да она, говорили, с собой покончила, а кто и говорил, что это братец постарался. А мальчишка сбёг.
- А как звали того брата, не помните? – сквозь зубы спросил могильщик.
- Давно дело-то было, - тяжело вздохнув, ответила вторая бабка. – Да и быстро он дом-то продал, купцу, Гришу, который тебя из дому-то своего сейчас выставил. А ты, чего, знал их? Молодой же совсем...
- Можно сказать и так, - тихо сказал Велион. – Можно сказать и так. Спасибо, бабушки.
Он ушёл, оставив бабок шушукаться.
Долго брёл по городу, чувствуя, как сжимается его сердце. Его прошлое, о котором он практически никогда не задумывался, настигло его и схватило за глотку. Велион знал – пока он не выяснит, что на самом деле произошло с его семьёй, он не успокоится. Значит, так тому и быть. Сейчас он вернётся к Крами и оставит ей двадцать марок. Они пойдут в оборот и принесут ему выгоду. Оставшиеся в кошельке десять марок ему пригодятся для другого дела.
Могильщик расправил плечи и целеустремлённо зашагал вперёд. Вчерашнее разочарование в Валлае было забыто, как и школа убийц.
На время были забыты даже могильники.
У Велиона появилась ещё одна цель в жизни.
Глава 8. Простой заказ
Порой тракт бывает людным местом. Дело, конечно же, в путешественниках, торговцах, пилигримах, нищих, дезертирах, проститутках, гонцах, разбойниках и, в меньшей степени, могильщиках. А кто ещё окажется на дороге?
Нет, кое-кого Велион забыл. Тех, кого не любил больше всего – странствующих проповедников.
Религий на континенте было множество – какие-то призывали поклоняться единому богу, другие множеству, некоторые, самые мрачные, боготворили демонов. Некоторые религии, в основном языческие, просто существовали, не требуя поклонения всего мира. Другие призывали огнём и мечом истребить «еретиков» и «святотатцев». Обычно именно люди, проповедовавшие такие религии, и встречались могильщику на тракте.
Велион, старающийся не лезть в религиозные дела и не собирающийся поклоняться какому-то богу или, если на то пошло – богам, не любил этих проповедников. Во-первых, за фанатизм в глазах. Во-вторых, за попрание чужого мнения, то есть – чужих религии. Конечно, порой встречались забавные дедки, рассказывающие занимательные истории про своих богов, но такое случалось весьма редко. К тому же, проповедник, голова которого маячила над сгрудившейся вокруг него толпой в пятьдесят-шестьдесят человек, был молод, даже чересчур – тотенграбер оценил его возраст лет на тридцать. Обычно проповедниками становились люди за сорок – по мнению людей, они знали, что такое жизнь, были умудрены опытом, а длительные скитания – или отшельничество – помогли найти им путь к истине. Но этого, кажется, молодость не смущала.
- ... и когда моя мать, старающаяся закрыть своим телом нас с сестрой, погибла, пронзённая мечом, - громыхал над трактом мощный голос проповедника, - я понял, что мне конец.
Велион сунул руки в карманы и приблизился к толпе, расположившейся на развилке, рядом с указательным камнем. Праздное любопытство, больше ничего. Но и могильщик может его испытывать, ведь и он когда-то был человеком.
- Давно? – поинтересовался тотенграбер у стоящего в хвосте толпы наёмника.
- Не-а, - буркнул тот. – Только начал.
- Рассказал только о том, как толпа солдат ворвалась в его деревню, - прошептал стоящий рядом мужичёк, по виду возница. – Ему тогда было шесть.
- Ага, - коротко ответил Велион.
- Но боги, тогда мне казалось, что боги, благоволили мне, - с чувством продолжил проповедник. – Солдат, убивший мою мать, схватил мою сестру и начал срывать с неё одежду.
- Вот так везуха, - прокомментировал кто-то в толпе. На него недовольно зашипели, но кто-то всё же хихикнул.
- Я, не понимая, что происходит, бросился бежать прочь из дома. Я выпрыгнул из окна и побежал через горящую деревню. Я видел, как убивают и насилуют моих соседей, как жгут их дома, ворую скот, растаскивают вещи. «Боги, - думал я, - за что вы обрушили на нас такое наказание?». Но боги молчали. По их попустительству резня продолжалась. Они испытывали нас, и мы не смогли пройти это испытание. Вот какие мысли мелькали тогда у меня в голове.
Я сумел выбежать из деревни. Воины, занятые насилием и грабежом, не замечали мальчишку, да и зачем он им? Я бежал, стараясь найти своего отца, кузнеца, подковывающего лошадей странникам. Он, отец, должен был изменить происходящее, защитить меня, мать и сестру. Но он не мог. Я нашёл его в луже крови на окраине деревни, с рассечённой головой и вывалившимся из глазницы левым глазом, по которому уже начали ползать мухи. В руках он сжимал свой кузнечный молот, но я думаю, что он просто не успел бросить его, чтобы просить пощады. – В толпе недовольно загудели, оскорбление отца для многих было недопустимо. Но, поворчав, слушать продолжили. – Но я не бросился к его телу, повинуясь желанию найти защиту, а побежал дальше. Меня будто кто-то толкал дальше, выводил из горящей деревни.
И я вышел.
Не помню, что было со мной в первые дни. Самое важное, что меня не разорвали волки и не загрызли шакалы. Я бродил, голодный и уставший, не способный добыть себе хоть немного съестного. Я шёл, а после полз по нищей степи, где из воды можно найти только солончаки, не понимая, что делаю. Но я продолжал двигаться вперёд, призывая богов помочь мне. Но боги молчали.
«Боги! – кричал я. – Помогите мне!». Но боги молчали.
«Боги! – рыдал я. – Спасите мою деревню!». Но боги молчали.
Я полз, страдая от жажды и голова, и призывал богов, в которых родители учили верить меня с самого детства. Но те не откликались. Боги живут в каждом камне, в каждой песчинке, в капле дождя, и каждое из них и есть частица бога. Но бог, ни один бог, не откликался. Он не видел меня, не слышал, хотя даже во мне должен был жить гран бога. Я рвал ногтями грудь, надеясь, что моё страдание поможет достучаться до них. Я стенал, валясь в горячем суглинке, надеясь, что громкий голос поможет докричаться до них. Я даже разгрыз себе вены на руке, уповая на то, что жертва призовёт их, но всё без толку.