Взгляд Даледжема вернулся к Наоко.
— Если тебе интересно, насколько достойно я с этим разобрался… я фактически послал его нах*й.
Выдохнув, видящий балансировал на подушечках своих босых стоп, продолжая всматриваться в лицо Наоко.
— Он разозлился ещё сильнее после того, как я порвал с Кико, — признал Даледжем, проводя пальцами по своим длинным чёрно-каштановым волосам. — Я думал, он ищет, кого бы обвинить в случившемся с тобой. Я рассказал ему, как ты вёл себя в тех пещерах, как ты относился ко мне, пока те островитяне мучили меня, и это, похоже, разозлило его ещё сильнее. Что ты защищал меня после того, что я сделал с тобой… Блэк, казалось, пришёл в ярость, потому что я «позволил» тем вампирам забрать тебя, учитывая это.
Заскрежетав зубами, Даледжем пробормотал:
— Признаюсь, я сам вёл себя не совсем здраво после твоего исчезновения. Я не очень хорошо отнёсся к Кико. Я выместил всё на ней. Я порвал с ней грубее, чем следовало — отчасти потому, что я понял, каким трусом был в отношении тебя.
Он посмотрел Наоко в глаза, и в его голосе прозвучала грубая злость.
— Я отмахивался от злости Блэка, считая, что он слишком опекает тебя… и Кико. Я думал, что он обращается с вами обоими как детьми. Я говорил себе, что он расист. Я говорил себе, что он думал, будто вы нуждаетесь в особенной защите из-за того, кто вы. Я говорил себе, что он не видел, как Брик нацелился на тебя… как вампир хотел тебя… потому что ты был человеком. Я говорил себе, что он слишком пёкся о своей жене, чтобы увидеть, что происходило у него под носом. Брик месяцами присматривался к тебе. Это началось в Луизиане, и потом стало только хуже.
Даледжем поджал губы, уставившись на огонь.
Покачав головой, он щёлкнул языком.
— По правде говоря, я виню себя. Я должен был увидеть, бл*дь. Я видел, что вампир хотел тебя. Я видел это, но не понимал, что это значит. Вместо этого я ревновал. Я говорил себе, что я не в том положении, чтобы вмешиваться… что тогда я буду обращаться с тобой, как с ребёнком. За это я мог убить себя. Я определённо мог убить Брика… и даже Блэка. Я винил Мири. Я винил Холо и Джакса. Я винил всех нас. Я винил каждого из нас, чёрт подери, за то, что мы позволили такому случиться с тобой.
Он поднял взгляд.
Его зелёные глаза изучали Наоко, словно пытаясь одним лишь физическим зрением прочесть его реакцию.
— Я прошу прощения, — сказал видящий. — Я сожалею о стольких вещах, что даже не знаю, как выразить это тебе, Ник.
Его подбородок напрягся, взгляд все ещё не отрывался от Ника.
— Прости, что тебя оставили на том бл*дском дереве, — прямо сказал он. — Прости, что мы вообще подпустили к тебе Брика. Прости, что я не заставил Блэка увидеть, что Брик нацелился на тебя. Прости, что я убедил себя, что это лишь ревность, моя паранойя, неуместное собственничество. Прости, что не поднял из-за этого знатную шумиху, чтобы Блэку даже в голову не пришло посылать того мудака-вампира в джунгли на поиски тебя. Тогда бы, как минимум, Блэк приказал бы каждому члену команды искать тебя, быть настороже… не оставлять тебя с Бриком или его вампирами ни при каких обстоятельствах.
Даледжем умолк и стиснул зубы.
Когда он заговорил в следующий раз, его голос понизился до рычания, а взгляд теперь сосредоточился на огне в костровой яме.
— …Прости, что я не вытащил нас всех из этого бл*дского бардака на острове до того, как нас взяли в плен. И самое главное, прости, что я не сказал тебе о своих чувствах. Я говорил себе немало лжи, Ник. Я назвал тебя хорошим лжецом…
Он издал невесёлый смешок.
— Ты и есть хороший лжец, Ник. Но теперь я думаю, что я и сам не хуже. Я определённо научился лучше лгать себе. Но эти недели, похоже, изматывают и меня тоже.
Видящий умолк, всё ещё сидя на корточках перед ним и балансируя на подушечках стоп.
Наоко уставился на него.
Он наблюдал, как видящий смотрит в костёр, на потрескивающее пламя.
Он понятия не имел, что за выражение царило на его лице.
Он понятия не имел, как на всё это реагировать. Он мог лишь смотреть на видящего, но перестал хватать ртом воздух. Он перестал задыхаться. Всё его тело замерло совершенно неподвижно.
Его сердце болело.
Не его грудь… его сердце.
Он уже много дней называл это болью в «груди», словно он не знал, почему ему больно, или что это за боль. Но он знал. Он знал, и боль была адской.