– Спасибо Вам. – Поблагодарил я пекаря.
– Забирайте и убирайтесь отсюда. Мне проблемы не нужны. – Только и буркнул он в ответ.
Прошло уже немало времени, когда мне удалось подобрать все медные монеты, кое как привести в себя друзей и, собрав наши пожитки и заказанные булочки, покинуть это место. Теперь мне предстояло вести за собой их, отыскав относительное спокойное место, в небольшом скверике под деревом, я снова свалил туда все наши вещи и вручил остальным их угощения. Казалось, только в этот момент они пришли в себя.
– Прости меня, Адэр, – сдерживая слёзы, произнёс Ринкон – если бы не я, то те деньги… это ведь ты… а я…
– Адэр. – Элия же, просто разревевшись кинулась мне на шею. – Адэр, вы мен не продадите? – Спросила она, наконец, сквозь рыдания.
– Дура, конечно нет. – Ответил я. – С чего ты взяла? Нашла кого слушать. – Последние слова я произнёс уже раздражённо, мне тоже воспоминания о Маниферро не доставляли удовольствия.
Я не знал как их утешить, поэтому просто ждал и стоял, когда они сами успокоятся. Через некоторое время мы уже в молчании поедали свои медовые булочки. Было вкусно, но наслаждаться мешали мысли о том, что только что произошло.
– И часто такое бывает? – Наконец спросил я Ринкона.
– Такое? Да не то чтобы. – Как-то неопределённо ответил он. – Обычно, наши стараются таких избегать, особенно Маниферро и его людей.
– Они из каморры? – Задал я очередной вопрос.
– Они? Конечно нет. Они сами боятся каморре на глаза показываться. Так, очередные разбойники. Сами себя называют бандой, будто настоящие наёмники, но это не так, Маниферро и остальные просто насмотрелись на бывших вояк, что ушли в разбой, а теперь во всём им подражают. Вон, видел, как вырядились? И этот кинжал откуда-то…
– Так чем же они занимаются?
– Они такие же сироты, как и мы все, раньше такими же бродягами были, а потом, когда подросли, стали не только воровать, но грабить, кого послабее, говорят, иногда и убивать, если кто начнёт сопротивляться. У них теперь даже свой дом есть, правда развалина, но они там обитают, говорят, девкам там лучше рядом не ходить.
Теперь всё стало понятно, они были такими же беспризорниками, а, чтобы выжить на улице, нужна жестокость, а раз они дожили до стольких лет, то значит были самыми жестокими из всех. Тот звериный оскал, что Ринкон носил как маску, стал их сущностью.
Дожевав свои булки, мы в молчании отправились в своё убежище. Когда мы оказались среди заброшенных стен древнего Храма, я заметил, что Элия, будто только сейчас смогла расслабиться, да и, признаться, мне самому в этот момент стало как-то спокойнее.
Так и началась моя жизнь среди тех, кого называли портовыми крысами. Иногда я работал вместе с Ринконом посыльным или нас вдвоём нанимали как носильщиков. Однако, куда больше мне нравилось работать на каморру и им подобных, особенно по душе мне было незаметно следить за кем-то, платили хорошо, а ничего особо сложного не требовалось. В этом деле особо помогала способность оставаться незаметным, на шатающихся по улице оборванных сирот и так все стараются не обращать внимания, ну а если к этому мы и сами пытались не попадаться на глаза, то становились, будто, невидимыми.
Умение быть незаметным, пригодилось и в других делах, я, конечно же, про воровство. Не то, чтобы мы совершали грандиозные кражи, чаще всего просто воровали еду у лавочников или пробирались на чей-то склад, опять же, чтобы стащить оттуда сыр, крупу, моток верёвки или парусину.
Конечно же Элия, которая всё так же продолжала веровать в Митру, относилась к моим занятиям с неодобрением, но никогда не высказывала этого вслух, только изредка можно было прочитать в её взгляде осуждение. Правда, со временем, видимо она решила, что это необходимое зло.
Сама же она, как-то так вышло, взяла на себя заботы по хозяйству. И когда я чуть ранее назвал оборванными сиротами, то немного преувеличил, оборванными нам никогда не давала ходить Элия, старательно штопающая всю нашу одежду. Готовила тоже она, в убежище был старый котелок, приходилось ставить его прямо на в огонь, но Элия как-то справлялась.
Вообще, она оказалась на удивление стойкой, быстро привыкнув к новой, изменившейся жизни и даже, будто, находя в ней некоторое удовольствие. Изредка я замечал её чуть покрасневшие глаза, или заставал её всхлипывающей, когда она думала, что рядом никого нет, но она тут же брала себя в руки и улыбалась мне так, как только она умела. Я же, в свою очередь, понимал, что тоже не могу позволить себе придаваться отчаянию при ней. Как это части бывает, но осознание того, что с нами случилось что-то ужасное, пришло где-то только через какое-то время, но мы оставались сильными друг для друга.