Как же отцу и матери удавалось так долго пиратствовать во Внутреннем Море? Энрико и Мэри умело пользовались бесконечным и всё нарастающим противостоянием Империи и Туранского Султаната, каждая из держав готова была прикрыть глаза на преступления пиратов, лишь бы увидеть значительно разросшийся флот воронов на своей стороне. Родители даже принимали веру в Ашуру, и обязались следовать учению пророка его, притом дважды. Они вообще были не особо религиозны. Точнее, у отца были какие-то свои, скорее мистические, верования, в которых переплелись древние боги, силы, природы и Морской Дьявол знает, что ещё. Матушка же, родившаяся в реформаторской вере, как она сама говорила, довольно рано в ней разочаровалась, а взгляды её были, скорее, не приемлющими любую церковь.
Из-за постоянной смены вассала, у отца сложились особые отношения и с Аслан-рейсом, за пиршественным столом они встречались не реже, чем их флоты выходили друг против друга в море. Многие годы длилось противостояние бейлербека по прозвищу Барбаросса и Энрико-ворона, переходящее то в дружеское соперничество, то в открытую вражду. Не раз Королева Воронов встречалась в бою с галиотом туранца Кара Аслан, правда до абордажа так дело и не доходило. Истории о двух пиратах, воюющих по за два противоборствующих государства, обросли уже таким количеством выдумок, что их теперь сложно отличить от правды.
Впрочем, есть одна деталь, о которой упомянет любой, кто захочет рассказать о противостоянии двух пиратских адмиралов – это их, почти, рыцарское отношение друг к другу, даже в самых суровых сражениях. Что является самой настоящей истиной, жестокие пираты зачастую проявляли невиданное милосердие, возможно, потому что не знали, когда судьба снова сведёт их, но уже как союзников.
Однако, для меня, росшего на тихом острове Корну, все эти события были чем-то, как будто, происходящим в другом мире. В хитроумном капитане Мосии, я видел только забавного, чуть неуклюжего приятеля отца, с которым они нередко засиживались до самого утра, от чего всегда получали разнос от обычно спокойной матушки. В могущественном бейлербеке Аслан-рейсе, которого несколько раз принимали у себя родители, я видел только добродушного чужестранца с густой бородой, привозившего диковинные подарки и необычные сладости.
Отец рано стал учить меня плавать, я даже не помню когда это было, возможно ещё до того, как я научился ходить. Впрочем, живя на острове, где большинство развлечений у детей связанно с морем, сложно не научиться плавать.
До того, как на Корну обосновался флот воронов, жители острова гордились тем, что говорят на одном из самых древних языков, настолько, что без труда могли на слух воспринимать творения античных авторов в оригинале. Теперь же здесь можно было услышать речь, на любом языке, от умбрийского до урмского, притом обильно сдобренного самой отборной руганью. Однако дома мои родители старались говорить на таролокийским, приучая и меня.
Иногда, вечерами я ходил смотреть на большой костёр, который разводили пираты на берегу, где они, напиваясь, пели и плясали. Здесь было столько народов и каждый делал всё на свой лад, но больше всего мне запомнились урмане. Сложно поверить, что они происходили из мест, где не было моря, поскольку своим поведением были подобны ему, то они начинали выплясывать дикий, разнузданный танец, пугающий, как будто было в нём что-то звериное, а через мгновение могли уже затянуть протяжную заунывную песню, нагонявшую непонятную тоску.
С годами мама всё чаще стала оставаться на берегу, когда отец уходил в плавание. Когда мне исполнилось семь, она понемногу начала обучать меня письму и чтению на таролокийском, а также, немного другим языкам: умбрийскому, лакийскому, кардолузийскому. Конечно же проведя детство на Корну, я понемногу знал каждый из них, но матушка следила за тем, чтобы отучить меня от самых вульгарных выражений. Всё же, как она напоминала мне в такие моменты, я происходил из благородной семьи.
Вместе с грамотой и счётом, мама рассказывала мне и множество различных историй, как я уже понял потом, большинство из них были просто легендами с её родины, которые она сама слушала в детстве, конечно же, многое было поведано и о моём знаменитом предке-рыцаре. До сих пор помню, как она, рассказа мне про древние, густые и таинственные Умбрии, надолго замолчала, молча смотря невидящими глазами куда-то вдаль. Забеспокоившись, я осторожно окликнул её, мама через мгновение вышедшая из забытья, вдруг тепло улыбнулась и посмотрела на меня глазами полными любви, лишь только ещё один раз я видел такое выражение на её, обычно строгом, лице.