Он замолчал и взглянул на Лена, который сидел с непроницаемым видом. Терри был не в своей тарелке. Пришлось убеждать товарищей дальше.
— Можно бы передать пленку и, если, конечно, Терри не возражает, сесть за решетку по причине несодействия расследованию убийства. Кроме того, мы все потеряем жетоны, а Лен потеряет Поппи. И ради чего? Чтобы сообщить полицейским то, что они, вероятно, уже и без нас выяснили?
Терри неуверенно кивнул:
— Когда ты так говоришь, я думаю, ты прав. Как, по-твоему, Лен?
— Честно говоря, после того как я увидел по телевизору родителей бедной девушки, я считаю, что ради них мы должны помочь полиции поймать ублюдка. Но если Эйнштейн прав и нет никакой разницы… в общем, конечно, я хочу сделать так, как лучше для Поппи.
Эйнштейн облегченно вздохнул. Он искренне верил в то, что говорил, и, зайдя так далеко, даже мысли не допускал о неудаче всего проекта. Помочь Поппи — самое смелое, грандиозное и выдающееся предприятие в его жизни. Он не мог отказаться от этого.
— Ладно. Пора на работу.
Терри оцепенел:
— Если вы думаете, что я опять попрошу Даф помочь, то вы совсем спятили. Она наверняка знает, что случилось в эту поездку. И запросто может пойти в полицию, черт возьми. Я говорил с ней последний раз, больше не стану.
Дафну Эйнштейн упустил из виду. Он помолчал, прикидывая риск:
— Понимаю, что ты имеешь в виду, Терри, но это не проблема. Никто не отрицает, что Грейс заказывала такси через «Контрол-кебз». Если они не подозревают про какие-то мошенничества с заказами, им незачем наводить там справки. И даже если они туда заявятся, Дафне тоже не захочется потерять работу. Зачем же ей лезть на рожон и ввязываться в историю с убийством, а?
Терри по-прежнему сомневался:
— Можешь говорить что угодно, Эйнштейн, я с этой девчонкой завязал.
— Ладно, ладно. Пожалуй, тебе лучше держаться подальше от Сити, хотя бы некоторое время. Мы с Леном покрутимся возле «Скиддер». И наверняка вскорости подсадим кого-нибудь из этих банкиров. Точно, Лен?
— Ясное дело, Эйнштейн. Если вы, ребята, не против, пойду наверх проведаю Поппи. До того замотался, что почти не видел малышку последние пару дней. Давеча она как-то странно на меня посмотрела. Надо выяснить, что она себе там напридумывала.
Терри поднял голову и, повеселев, крикнул вдогонку Лену:
— Только не говори ей, что мы себе напридумывали.
Честерфилды вернулись домой в пятницу, обнаружив на улице толпы газетчиков. Когда супруги отказались делать заявление, репортеры потянулись прочь. К вечеру в воскресенье все разъехались.
С похоронами придется подождать, пока в Лондоне не закончат экспертизу. У Бет сердце разрывалось при мысли о бедной девочке, которая лежит нагая на столе в прозекторской, под ножом патологоанатома. Том хотел одного — по-христиански похоронить дочку, чтобы было куда ходить каждый день и изливать всю ту любовь, все те чувства, какие он никогда не умел толком выразить словами.
Пол не хотел оставлять родителей, но Бет сказала, что ему пора возвращаться к жене и ребенку, да и к работе тоже. Он крепко обнял мать, положил руку на плечо отца. Том без слов благодарно посмотрел на него. Потом заурчал мотор автомобиля, и Пол уехал.
Бет принесла по кружке какао, и некоторое время они сидели молча. Она знала, как будет трудно.
— Том, зря мы им не сказали. Может быть, это важно.
— Мы не скажем, и точка. Я не хочу, чтобы ее валяли в грязи. Да мы и не знаем, кто это был.
— Но знаем, что кто-то из банка.
— Будет плохо, если это попадет в газеты. Подумай, как назовут ее бульварные репортеры. Разрушительница брака… Гулящая… Шлюха. Ты этого хочешь? Им только дай кость, и они уже не остановятся. Начнут разнюхивать по клиникам.
— Нет, неужели ты не понимаешь, Том? Если они не поймают убийцу, а мы палец о палец не ударим, значит, мы навредим Грейс. Можно подождать некоторое время, посмотреть, как пойдет расследование. Если полиция ничего не добьется, давай обсудим это еще раз, а?
— Никогда… — Он почти выплюнул это слово. — Грейс мертва, ее нет. Конечно, я хочу поймать того, кто это сделал, и если на свете еще есть справедливость, он будет повешен. Но поймают его или нет, Грейс не вернешь. Все, что у нее сейчас осталось, это доброе имя. Я хочу, чтобы ее помнили как добрую, порядочную девушку, а не как какую-то девку, которую все будут презирать. Довольно об этом, Бет.