Она прочла в глазах мужа яростную решимость, лицо его налилось кровью. Бет опустила взгляд и покорно кивнула.
В понедельник впервые после смерти Грейс Селларс и Форд встретились лицом к лицу. На экстренном совещании директоров в четверг утром они заметили друг друга, но осмотрительно держались врозь, не обменявшись ни кивком, ни взглядом, пока Чарлз Бартон сообщил всем о смерти Грейс Честерфилд при подозрительных обстоятельствах. Новость облетела банк за несколько минут; сотрудники были потрясены и заинтригованы. Позднее в тот день, когда весть об убийстве заполонила все радиопередачи, все телеканалы, ужас и любопытство еще более возросли. В Сити и даже на Уолл-стрите этот случай был у всех на устах, а вскоре брокеры и банковские работники с легкомысленным, нездоровым азартом принялись слать по Интернету шуточки насчет Грейс.
Роско и Маркус подчеркнуто избегали друг друга. К полудню в понедельник у Селларса, однако, не осталось выбора. Ему предстояло лететь в Цюрих, и от Форда требовались свежие данные. Он послал ему сообщение по электронной почте и предложил побеседовать в конференц-зале. Селларс уже был там, когда вошел Форд. Секунд десять с лишним они смотрели друг на друга в упор, стараясь понять, что каждый из них чувствует.
— Странная история.
Маркус кивнул. Роско продолжал:
— Конечно, трудновато сейчас заниматься делами, но жизнь продолжается. Завтра я встречаюсь в Цюрихе с Лаутеншюцем, и вряд ли он из тех, кто примирится хотя бы с минутным молчанием. Мы с вами должны решить — идем вперед или выходим из игры.
Маркус внимательно посмотрел на него, но не ответил.
— Итак? Скажите, какова ваша позиция. В одиночку я эту сделку не осилю, а ввиду нынешней ситуации привлекать кого-нибудь другого из директоров будет безумием.
Ответа по-прежнему нет. Селларс на мгновение отступил и посмотрел на Форда, чуть ли не с восхищением. Чутье подсказывало, что, если б Форд твердо решил выйти из игры, он сказал бы сразу. Молчание могло означать только одно: сукин сын торгуется.
— Маркус, не тяните резину. Вы со мной или нет? Сделка-то чертовски огромная. Если вас не устраивает наш финансовый договор, я охотно его пересмотрю.
Маркус посмотрел на стол, потом на Селларса. Конечно, он презирал американца. Но, черт побери, трусом его не назовешь. Маркуса последнее время, день или больше, обуревал ужас, он попросту ждал, что будет. А Селларсу, наверно, в миллион раз страшнее, но он предлагает заняться делом. Грейс умерла, да здравствует сделка. Он не знал, что сказать. Пути назад явно нет, но хватит ли у него самого духу двигаться вперед? Селларс начал нетерпеливо барабанить пальцами по столу и невольно заговорил снова:
— Знаете что? Я увеличиваю вашу долю до десяти миллионов.
Маркус покачал головой, не в ответ на предложение, а просто удивляясь, что кто-то мог говорить, мог думать о таких вещах.
— Ладно. Двенадцать, черт с вами.
— Роско, знаете, что я думаю о вашем предложении?
— Не говорите. Ладно, вы загнали меня в тупик. Пятнадцать миллионов фунтов. Это мое самое последнее слово.
Разговор почему-то внушал Маркусу жутковатое спокойствие. Он был столь невероятно вульгарен и приземлен, что придавал чудовищно ненормальной ситуации некую странную нормальность.
— Я не понимаю вас, Маркус. Даже если вы не станете продолжать работу по «Юэлл», с чем вы останетесь? Что сделано, то сделано. Если мы сейчас остановимся, то никогда себе этого не простим.
Маркус раздумывал. Тут Селларс прав. И, может быть, в ближайшие дни худшее останется позади. Если полиция что-то разузнает, ему, безусловно, конец. А вдруг нет? Он дорого бы дал лишь за то, чтобы выяснить, что известно полиции! В сотый раз он проклинал судьбу за опоздание на встречу в «Бурликоне». Впрочем, Селларс прав: остановиться более рискованно, чем продолжать. Он посмотрел на Роско. Это его вина, только его. Не заблокируй он сделку Куилли и не отдай Манцу все, что тот хотел, ничего бы не случилось. Он бы ждал Рождества, купаясь в лучах огромного успеха ферниваловской сделки, а Грейс сидела бы в нескольких ярдах от него, предвкушая тихие рождественские объятия. Он на все это наплевал, и, если Селларсу нужна теперь его помощь, пусть платит.
— Роско, вы говорите, чтобы я не тянул резину. Но резину тянете вы. Я прекрасно знаю, что ваша доля не двадцать процентов, а сорок, и не буду сотрудничать, если не получу половину, что, по моим подсчетам, составляет двадцать миллионов.