— У них идиотская идея самим провести расследование. Эйнштейн — мужик умный, что верно, то верно, но он один не справится. У Терри язык хорошо подвешен, когда дело касается девчонок, но в остальном он умом не блещет, да и мой отец недалеко от него ушел. Им такую задачку не решить. Ты все делаешь правильно, не иди у них на поводу.
— Как ты можешь так говорить, если это не позволит тебе поехать в клинику?
— Я хотела поехать, но не могу, вот и все. Невелика беда. Черт с ним.
Она опять зашлась кашлем. Джулия, не зная, что еще сказать, встала, пожала Поппи руку и очень медленно спустилась в гостиную.
Они сидели в угрюмой тишине и, когда она вошла и села, уставились на нее. Она чувствовала себя очень неловко, но ничего не говорила. Лен решил, что нет смысла ходить вокруг да около. Пора кончать.
— Ладно, мы с Терри готовы идти в полицию. Только я хочу, чтобы вы не впутывали сюда Эйнштейна.
Эйнштейн энергично помотал головой.
— Лен, мы уже говорили об этом. Мы все заодно. Я иду с вами.
— Ни за что, приятель.
— Заткнитесь!
Открыв рты, трое таксистов уставились на Джулию.
— Спасибо. Прежде чем вы куда-нибудь пойдете, я хочу услышать все, что вам известно о «Юэлл». Я сказала Терри правду: эта сделка давно сдохла. Но из того, что Грейс говорила на пленке, можно заключить, что она работала над другой сделкой по той же компании. Если я решу, что вы говорите правду, и если вы убедите меня, что имеете шанс найти убийцу, я, возможно, рискну вам помочь.
Следующий день обещал быть непогожим. Дождь начался с раннего утра, а теперь сменился противным мокрым снегом. Северный ветер налетал с залива Кардиган и яростно бился о тонкие, потрескавшиеся стены старой диспетчерской вышки. Единственный диспетчер смотрел, как огромные покачивающиеся крылья военно-транспортного самолета обрабатывались антиобледенителем, и благодарил свою счастливую звезду, что он не на борту.
Внутри терпеливо ждали. Если погода и беспокоила их, то они этого не показывали. Некоторые тихо переговаривались. Остальные проверяли снаряжение и помалкивали.
Еще десять минут — и все готово. Экипаж получил добро, запустил двигатели, и самолет грузно и неуверенно пополз прочь от стоянки, похожий на старого ревматика сенбернара. В конце длинной взлетной полосы он постоял, разгоняя пропеллеры до бешеного, надрывно воющего вращения, и наконец начал разбег.
Мучительно медленно набирая скорость, он покрыл три, четыре, пять сотен ярдов — словно и не хотел взлетать. Еще шесть, семь сотен. И лишь когда уже казалось, что попытка закончится позорной остановкой на краю летного поля, огромный вибрирующий самолет как бы присел и тотчас оторвался от земли.
Гай Бартон был из тех, кто спокойно ждал. Тренировки со спецназом — особая привилегия. Прыгать с парашютом он научился в Иностранном легионе, получив при одном из первых прыжков тяжелый ушиб лодыжки. Но этот инцидент не только не заставил его бросить прыжки, наоборот, он твердо решил овладеть техникой и предательскими ветрами. И продолжал регулярно прыгать с парашютом в любое время года.
А уж с тех пор, как он открыл для себя высотные затяжные прыжки, страсть его стала вообще безудержной. Прыжки с высоты более двадцати тысяч футов и свободное падение до одной тысячи впрыскивали в кровь адреналин, единственный наркотик, который он любил с юности. Узнав, как далеко спецназ продвинулся в практике таких прыжков, он решил тренироваться с ними. Слава, деньги и подготовка прекрасно его зарекомендовали и открыли перед ним обычно крепко запертые двери. Правда, это не избавило его от огромного количества медицинских тестов, которые сняли бы с дистанции и многих людей помоложе.
Спецназ использовал высотное затяжное парашютирование для минимизации риска быть обнаруженными радаром при высадке на вражеской территории. Десантники покидали самолет на огромной высоте и падали вниз до умопомрачительной отметки в пятьсот футов, на которой датчик раскрывал тонкий черный купол. Это оставляло всего шесть секунд на торможение, и они врезались в каменно-жесткую поверхность моря со скоростью шестьдесят пять миль в час. Ничто — даже специально сконструированные шлемы — не могло защитить их от временного беспамятства. Нормальные люди мгновенно погибли бы от этого удара или утонули бы, так и не очнувшись. Сверхподготовленные спецназовцы теряли сознание лишь секунд на десять, а то и меньше, их организм быстро справлялся с последствиями удара, а воля была так сильна, что возвращала их в реальность.
Вот почему Гай нуждался в такой практике. Для тренировки перед попыткой побить мировой рекорд он намеревался прыгнуть с высоты около двадцати миль над уровнем моря. Падая сквозь разреженную атмосферу со скоростью выше скорости звука, он наверняка потеряет сознание. При дальнейшем падении скорость замедлится, и он, возможно, придет в себя. Весь спуск займет пять минут. Если он до конца останется без сознания, то даже при автоматическом раскрытии парашюта приземление будет совершенно неконтролируемым, и он может серьезно покалечиться. На такой риск Гай Бартон не пойдет. Ни датчика высоты, ни автомата для раскрытия парашюта у него не будет. Если он не очнется, то предпочтет врезаться в песок пустыни как мешок с картошкой, нежели остаться на всю жизнь паралитиком.