Маргарита затаила дыхание. Таки сошлась мозаика. Долгое время девушка сомневалась, хоть и испытывала подозрения. Ганс и был тем самым Ларри, о котором рассказывала бабушка! Маргарита не могла поверить собственным ушам. Всё это время Маргарита словно шла по тропе пожилой русалки. Тот же дом, тот же человек, тот же берег… Не сходилось лишь одно – бабушка ведь называла имя Ларри. Не Ганса.
–Мне же разом отбило рассудок,– Ганс опустил голову и медленно выдохнул через зубы, сдерживая подкативший к горлу ком,– Я осмелился сделать то, за что никогда не прощу себя. Не простил, и не собираюсь. Я ударил её наотмашь. Даже не помню, почему… Я сказал, что сделаю так, как считаю нужным. Что я мужик… Сука. Не мужик… Боже, она же перевернула стол от силы моего удара! Я заслужил то, что получил. Когда она поднялась, она сжимала в руке нож. Я помню, как она зарыдала в голос, этот ужас в её глазах, словно я был чудовищем, и закричала что-то вроде «не надо», а потом что-то на языке русалок. «Ди вэт аса»,– кажется. До сих пор слышу этот крик…
–«Подлый предатель»,– прошептала Маргарита, не моргая.
–Она направила в мою сторону остриё ножа,– продолжал старик, игнорируя слова сирены,– У меня всё перед глазами помутилось… Я схватил её за руку, в которой она держала своё оружие. В тот момент я словно увидел в ней сирену. Ту самую, из-за которой я упал за борт. Из-за которой чуть не умер. Из-за которой с военного корабля перекочевал в постель, стал нищим… В те минуты я винил её во всём, разве что только не в том, что летом жарко, а зимой мороз.
Ганс замолчал, пристально смотря в пол. Роберт молча изучал старика взглядом. Он не мог поверить в то, что рассказывал этот добрый человек… Неужели, Ганс мог избить женщину до полусмерти?..
–Сколько же я тогда выпил,– Маргарита услышала приглушённый всхлип,– Я повалил её на пол. Я… Господь Всемогущий… ЧТО Я НАДЕЛАЛ!?
Старик закрыл лицо руками и закричал. Протяжно. Горько. Маргарита зажмурилась. Ганс вцепился в свои волосы и тяжело задышал. Его начало трясти так, что это было заметно даже в сумерках. Снова долгий крик, разрезающий тишину. Роберт встал и подошёл к рыбаку. Мужчина положил свою руку на плечо Ганса и тихо похлопал.
–Дай себе волю, Ганс,– тихо произнёс он, пытаясь приободрить старика,– Не бойся чувств… Плачь.
–Я сломал ей несколько рёбер,– прошептал он, с трудом выдавливая слова,– Я заслужил то, что она мне дала! Я душил её… Чёрт возьми, я заслужил то, что она сделала! Я никогда не слышал таких воплей… Она вцепилась зубами мне в плечо и вырвала кусок мяса вместе с одеждой. Это была страшная боль… Когда я соскочил с неё, она вцепилась мне в ногу двумя руками, я упал, а она вгрызлась мне в икры на правой ноге. Я даже помню, как мясо с треском отставало от костей… Я помню ощущение её зубов в своей проспиртованной плоти. Больше ничего… Я пришёл в себя в постели, когда меня перевязывал лекарь. Рядом стояло несколько стражников. Соседи сообщили о криках… Стражники спрашивали меня, кто это сделал, но я сделал вид, что ещё в шоковом состоянии. Вроде как я потерял много крови, но я был тем ещё медведем, который мог уже кучу раз умереть на протяжении жизни, но дерьмо так просто не тонет. У меня до сих остался шрам на плече, меня плохо держит правая нога, а ещё отсутствуют несколько пальцев на левой. Хуже всего было то, что Барбары не было рядом. Я ждал, что она вернётся, но она больше никогда не вернулась. Когда пришёл тот человек, ищущий лагуну, я сказал, что сильно пострадал и буду готов отплывать через неделю-две. А сам, прождав Барбару ещё несколько дней, собрал вещи и ушёл прочь из этого города. Я вернулся к Дюку, сюда, но не застал никого. Дверь была открыта настежь, его ружьё валялось на пороге, а на крыльце, под навесом, скрытые от дождя красовались уже давно засохшие и почерневшие пятна крови. Может, медведь… Кто знает. А может… Может, это была она…