Прошло около часа. Тишина убивала. Мы с коллегами поначалу перестукивались и даже пытались разговаривать через стены, но охрана пресекла это самым радикальным способом. Оказывается, в их власти было лишить нас завтрака или обеда. А жаловаться тут некому, пришлось замолчать.
Тут я услышал какую-то возню за дверью. Не сразу за дверью, а где-то на первом этаже. Дверь толстая, слышно плохо, но что-то там определённо происходит. Снова шум, топот ног в тяжёлых сапогах. Наконец, там грянул выстрел.
Вот тут я уже вскочил. То, что в городе беспорядки, до меня уже дошло. А теперь? Штурмуют полицейские участки, чтобы захватить оружие? Тогда меня должны выпустить, я ведь это, жертва режима, несчастный политзаключённый. Надо только легенду выдумать поинтереснее. Скажем, рассказал похабный анекдот про короля. Фигня. Тут за такое не сажают. Тогда…
Тут мысль моя прервалась. Непохоже это было на разъярённую толпу, ворвавшуюся в участок. Выстрел один и тишина.
А через несколько минут раздались негромкие шаги в коридоре. Я напрягся, приготовившись защищаться. Лязгнули ключи, замок со скрипом открылся. На пороге камеры стоял высокий худой человек с бородкой, чем-то напоминающий Феликса Дзержинского. Сходство усиливала шинель, на которой я заметил знаки различия. В полицейских чинах я разбираюсь хуже, но эти нашивки, кажется принадлежали полковнику. Он смерил меня взглядом, после чего коротко спросил:
- Виктор Терехов? – дождавшись моего кивка, добавил: - Выходите.
Пришлось повиноваться, поскольку в руке у него был револьвер. Местные охранники ходили с оружием, но никогда стволы не доставали, нужды не было. А этот… Проходя мимо него, я заметил ещё кое-что. Шинель была расстёгнута на груди, а под ней обычный гражданский пиджак. Ряженый?
Когда мы спустились на первый этаж, я окончательно убедился, что передо мной отнюдь не полковник полиции, а кто-то ещё, и вряд ли наша беседа будет приятной. Полицейский, что сидел за столом и принимал сообщения, теперь лежал, навалившись на стол, а по бумагам растекалась лужа крови. Ещё один распластался лицом вниз у выхода. В спине у него торчала рукоятка ножа. Что случилось с человеком на проходной, я не видел, но вряд ли он жив.
- А теперь, - «Дзержинский» сжал рукоять револьвера так, что побелели костяшки пальцев. – Говори, где книга? Второй раз спрашивать не буду. Есть ещё трое, спрошу у них.
В словах его сквозила злоба, он едва не плевался, когда произносил их, человек явно не в себе, нужно что-то ему сказать.
- Видите ли, - сказал я, посмотрев ему за спину. – Книга спрятана, но не в конкретном месте, а у одного человека, который…
Полицейский с ножом в спине начал шевелиться, я ждал удобного момента, чтобы мой оппонент отвлёкся.
- Имя? – потребовал он.
- Я не знаю его имени, знаю только, где найти. Но с незнакомым человеком он встречаться не станет.
Полицейский встал на четвереньки и начал расстёгивать кобуру. «Дзержинский» это услышал и отвёл взгляд от меня. Такой шанс упускать было нельзя. Поймав момент, когда дуло револьвера смотрело не на меня, я резко прыгнул вперёд и ухватил его за кисть. Раздался выстрел, пуля с противным визгом ударила в пол, мы сцепились, но повторно выстрелить он не смог. Револьверы с самовзводом только начали появляться, а у него была старая модель.
Палец мой прижал курок, некоторое время мы толкали друг друга, но мужик этот мало смыслил в приёмах борьбы. Извернувшись, пропихнул свободную руку ему под мышку, упёрся головой ему в грудь и провёл приём, именуемый по-научному мельницей Иваницкого. Вот только сделал его немного не так, как делают на ковре, когда я упал на бок, он приземлился не на спину, а на голову. А вместо ковра тут был каменный пол. Комплекция у него была не ахти, а шея и вовсе цыплячья. И сейчас эта шея сломалась. Даже пульс щупать нет нужды, голова вывернута под неестественным углом, стеклянные глаза смотрят в потолок.
Секунды две я ошарашенно хлопал глазами и мысленно благодарил покойного Льва Сергеевича, моего тренера, почти сделавшего меня чемпионом. Потом вспомнил о человеке, спасшем мне жизнь. Но нет, сердце полицейского не билось, непонятно даже, как он смог подняться, видимо, в агонии потратил последнюю энергию на попытку исполнить свой долг, земля пухом, молодой совсем.