— Мне всё нравится, — пробурчала я. — Надеюсь, его главная задача — не шпионить за нами.
— Шутишь? У леди Виэры и минуты свободной не выпадало. Это же Гвендарлин. Здесь вечно кому-то требуется лечение.
Я предпочла не переубеждать Элиаса. Не нравился мне Маркус, и всё тут. Точнее, не понравилась его летняя попытка «подружиться». И разговоры о Марго. О нашем сходстве и различиях. Глупо, но мне было бы спокойнее, устройся в Гвендарлин целитель-неумеха, нежели профессионал Маркус. И пусть наши пути пока не пересекались, в душе крепло убеждение, что сие ненадолго.
Осложняли жизнь и ведьмовские занятия. Четверокурсники смотрели косо, подозревая, что я вот-вот высосу энергию не только из предметов, но и из них самих. Как Дэриан. Не зря же меня подозревают в его убийстве. Вдруг я умею забирать магию получше, чем всё семейство Уэлбрук вместе взятое. И даже не магию, а саму жизнь. Увы, мне никак не удавалось развеять чужие страхи. Ситуация только усугублялась.
На втором же занятии я повторила «опыт» и превратила в прах чужие веточки и камешки, забрав их силу подчистую. Пришлось позже снова выплескивать энергию, но не с Ульрихом, а с его матушкой. И не у моря, а в зале. Энергию поглотил старинный медальон Габриэлы — цветок клевера. Пряча его после выброса, она загадочно улыбнулась, мол, накопленная сила пригодится в будущем. Я предпочла не спрашивать, где и когда. Врожденное любопытство даже не проявилось под опасным взглядом ведьмы.
С тех пор на особом занятии мне велели сидеть у стены и не сметь сдвигаться с места, а, главное, использовать магию. Приходилось скрежетать зубами от злости и наблюдать за попытками остальных учеников научиться ведьмовству. Впрочем, у них ничего не выходило. Лишь пара четверокурсников смогла худо-бедно почувствовать выбранные предметы. Юлиан Хогард обрадовался и этому, похлопал в ладоши, как мальчишка, а Габриэла лишь усмехнулась снисходительно и поманила пальцем меня. А потом шепнула на ухо, что придумала способ привлечь меня к урокам. Но пока придется потерпеть. Что это за способ, поведать она, разумеется, не соизволила.
Кстати, о Габриэле. Я, наконец, вспомнила ее летний совет и утащила Ульриха в стену для важного разговора. Во всех остальных местах уединиться не получалось. Рядом постоянно крутился кто-то из ордена. Элиас и Рашель вели себя деликатно, а Брайс демонстрировал неуемность и доставал всех и сразу, не отходя ни на шаг. А куда ему было еще податься. Изгоям в Гвендарлин опасно в одиночку. Мы все это отлично понимали. Приходилось терпеть его вечное плохое настроение.
Если Ульрих и удивился моему поступку, виду не показал. Посмотрел внимательно, ни о чем не спрашивая. Просто ждал, когда заговорю сама. Но слова дались ох как нелегко. Их будто клещами из меня вытаскивали.
— Летом твоя мать сказала, что ты знаешь способ вычислить моего… хм… — я запнулась, не зная, как назвать индивида, поспособствовавшего моему появлению на свет.
Ульрих торопливо закивал, помогая мне выбраться из «затруднительной ситуации».
— Да, матушка меня предупредила. Я ничего тебе не говорил. Ждал, когда сама…э-э-э… созреешь. Способ есть. Но он не слишком приятный и требует времени.
— Почему же ты не рассказывал о нём в прошлом семестре?
Вопрос прозвучал, как упрёк. Хотя разве я не имела на это права?
— Потому что, — Ульрих отвел взгляд и — о, чудо! — покраснел. — Этот способ пригоден, если ты минимум два месяца живешь там, где тебя… ты… того… Ну, в общем, мы же считали, что твой отец — мужчина в костюме шута. А ты не жила в замке Ван-се-Росса.
Теперь краской залилась я. Вон оно что…
И, правда, непростая тема для беседы. И неудобная.
— Так в чем заключается способ? — спросила как ни в чем ни бывало, хотя лицо горело всё сильнее и сильнее.
— Нужно два месяца пить особую настойку, — затараторил Ульрих. — Матушка ею меня уже снабдила. Сложность в том, что она мерзкая. Не только на вкус. Ты почувствуешь себя уставшей, вялой и безразличной ко всему на свете. Чем дальше, тем хуже. Лишь на исходе полутора месяцев эффект начнет слабеть. А потом… потом… появятся зачарованные сны. Они расскажут, точнее, покажут прошлое.
Я вытаращила глаза.
— Сны покажут, как я… меня… того… то есть, я хочу сказать… Ох…
Я уже не понимала, какое чувство сильнее: смущение или злость. Щеки горели уже точно не от стыда.
Ульрих пожал плечами, стараясь не встречаться со мной взглядом.