— Вы на поминки? Проходите. — И махнула рукой в сторону полуоткрытой двери.
На лицах остальных курильщиков, только что взиравших на Людмилу с тупым безразличием, появился интерес. «А это еще кто такая?» — расшифровала она про себя вопросительные взгляды и с жалкой суетливостью поспешила удовлетворить любопытство присутствующих:
— Я — дочь покойной.
Фраза прозвучала до нелепости официально и глупо, но Людмила сильно сомневалась, что неудачная формулировка способна оказать такое действие: глаза сидящих за столом повылазили из орбит, челюсти отпали.
— Ты знала, что у Ирен есть взрослая дочь? — спросил у брюнетки бородач в мешковатом свитере после минуты молчания.
Людмила заскрипела зубами. Напрасно она боялась, что мать опорочила ее перед своими коллегами, — эта мерзкая тварь просто не потрудилась упомянуть о существовании дочери, будто той никогда и не было на свете. С каким наслаждением Людмила швырнула бы в эти изумленные недоверчивые рожи все, что думает об их драгоценной Ирен, которую на самом деле звали глупым бабьим именем Таисья, об этом бессердечном чудовище, разбившем о батарею голову пятилетнего ребенка, а потом и вовсе бросившем дочь на произвол судьбы, как паршивую собачонку. Но откровенность в данном случае была бы не лучшей политикой, и Люся благоразумно промолчала, попытавшись выдать лицевую судорогу за печальную улыбку. Брюнетка, однако, судорогу заметила, только истолковала ее по-своему. Метнула в сторону бородатого укоризненный взгляд, подошла к Людмиле, обняла ее за плечи и легонько подтолкнула к двери, на которую показывала раньше.
— Мы очень сочувствуем вашему горю. Ирен тут все любили. По-настоящему. А вы похожи на маму, те же глаза. Да, простите, я не представилась. Меня зовут Полина.
— Людмила, — буркнула убитая горем дочь, сражаясь с искушением оспорить свое сходство с матерью.
Ее привели в небольшой зал, помогли снять пальто, усадили за стол, налили водки, положили на тарелку блинов и кутьи.
— Помянем Иринку еще раз, — сказал кряжистый блондин с широким мужицким лицом. — Светлейшей она души человек. Быть ей в следующем воплощении бодхисатвой.
С этими словами он одним махом вылил в себя неслабую дозу прозрачного зелья, и на его голубых глазках выступили слезы страдания — то ли от разлуки со светлейшей Ирен, то ли от залихватского глотка.
Людмила тоже выпила водки — сначала рюмку, потом другую. После этого кристалл ненависти, резавший ей нутро острыми алмазными краями, немного помутнел и размягчился. Она без особого напряжения сплела слезливую историю и скормила ее скорбящим, которые внимали ей с жадным любопытством.
— Когда мне было пять лет, мама сильно заболела — у нее было что-то вроде нервного срыва. Ее надолго положили в клинику и даже дали инвалидность. Папа очень любил ее и никогда бы от нее не отказался, но она не хотела быть ему обузой и сама настояла на разводе. Мама болела очень долго, несколько лет, а когда выздоровела, полюбила другого мужчину. Она бы забрала меня к себе, но бабушка ни за что не соглашалась, да и я уже привыкла жить с папой и стариками, а маму к этому времени совсем забыла. Мне так больно сейчас. Я ее почти не знала и теперь уже никогда не узнаю.
Получилось очень трогательно. Кто-то из девиц, сидящих за столом, всхлипнул. Довольная собой, Людмила плавно перешла к истинной цели своего визита:
— Мне бы очень хотелось поговорить с кем-нибудь из маминых близких — с мужем, с подругой… Папа рассказывал мне о Елизавете, которая дружила с мамой всю жизнь, с самого детства. Извините, Полина, — обратилась она тихонько к сидящей рядом брюнетке, — я здесь никого не знаю. Вы не могли бы показать мне этих людей?
Полина покачала головой.
— К сожалению, их здесь нет. Насколько нам известно, муж Ирен лежит в больнице. Мы собирались его навестить, но столько времени ушло на оформление бумаг, на организацию похорон… Да, неловко получилось. Но Елизавета его навещала, я знаю. Кстати, непонятно, почему ее сегодня нет. Когда мы разговаривали по телефону, она не сомневалась, что придет. Должно быть, заболела, сейчас зверский грипп ходит. Но вы не расстраивайтесь, Люда. Мы тут все знали Ирен довольно хорошо, можем до ночи о ней рассказывать, если хотите.
И Людмиле ничего не оставалось, как выразить горячее согласие. В результате ей пришлось два часа кряду выслушивать восхваления в адрес Этой Твари и при этом еще демонстрировать живейшее внимание и благодарность. Диво еще, что ей удалось не лопнуть от злости и не свихнуться.