Ночью ее опять мучили кошмары. Светлана Георгиевна, разбуженная криком, заварила травяной чай из мяты, пустырника и валерианового корня, а потом до утра просидела у постели внучки, охраняя ее сон.
Десять лет назад, когда маленькая Люся начала кричать по ночам, отказывалась спать, бабушка отвела ее к психоневрологу, практикующему нетрадиционные методы лечения. (Как и всякий советский человек, Светлана Георгиевна не доверяла официальной отечественной психиатрии.) Психоневролог рекомендовал травы, контрастный душ, расслабляющие упражнения, йоговское полное дыхание и побольше положительных эмоций. Светлана Георгиевна проявила чудеса терпения и настойчивости, заставив строптивую внучку неукоснительно следовать этим предписаниям. Каждые четыре часа бегала за ней по всему дому с противным травяным отваром, подкупая обещаниями мелких благ, склоняла к выполнению упражнений, сама на старости лет занялась йогой, крутила веселенькую музыку, правдами и неправдами выпросила у кого-то из знакомых видеомагнитофон, приносила кассеты с самыми смешными комедиями и мультиками. Через два-три месяца кошмары прекратились, и бабушка на всю жизнь свято уверовала в действенность рекомендованного комплекса. Теперь всякий раз, стоило Людмиле вскрикнуть во сне, ей была гарантирована вся обширная программа — от контрастного душа и сенного чая до полного дыхания в позе лотоса и телевизионных развлечений.
И сегодня Светлана Георгиевна не допустила отступления от правил. Несмотря на чрезвычайную важность вопроса о наследстве, она всю субботу всячески избегала волнующей темы и старательно изображала из себя массовика-затейника. Людмила бесилась, скрипела зубами и даже поймала себя на мысли: так ли уж неправ отец? Может быть, бабка и впрямь впадает в маразм? Но тут же устыдилась несправедливого навета. Отец может думать что угодно, Люся все равно знала: в смысле остроты ума ему до бабушки далеко. Чего стоил хотя бы тот случай, когда она спасла внучку от наркомании!
Золотые мальчики и девочки, в компании которых Людмила проводила досуг, курили травку лет с четырнадцати. Марихуана — вполне невинное зелье, если не принимать в расчет, что ее потребителей со временем тянет на более «кайфовые» препараты. Когда Люсе исполнилось шестнадцать, кто-то из компании принес на вечеринку «экстази». Домой Людмила возвращалась чуть ли не на четвереньках и молилась только об одном: чтобы бабушка ничего не заметила. Пронесло, показалось ей, когда Светлана Георгиевна, ласково сказав: «Что-то ты бледненькая. Не заболела ли?» — уложила внучку в постель. Через две недели — Людмила уже и думать забыла о той вечеринке — бабушка позвонила от своей старой сослуживицы Вали Истоминой и попросила ее зайти, забрать продукты.
— Понимаешь, детка, — оправдывалась она, — я шла из магазина и думала заглянуть к ним на одну минутку, но у нас тут возник серьезный разговор. Не знаю теперь, когда освобожусь, а вы с дедушкой, наверное, сидите там голодные.
Хотя идти было недалеко, переться туда Людмиле не хотелось, и она попыталась отговориться, пообещав, что пожарит себе и дедушке яичницу.
— Ну что же, — вздохнула бабушка. — Значит, миноги подождут до вечера.
Консервированные миноги Люська обожала, поэтому немедленно передумала.
— Ладно, сейчас приду.
По дороге ей вдруг пришло в голову, что у Истоминых они не были очень-очень давно. А бывало собирались по праздникам двумя семействами. У тети Вали и дяди Игоря была дочь Нинка, года на три постарше Люси, красавица и отличница. Людмила всегда ей завидовала и смотрела немного снизу вверх. Последний раз они виделись больше двух лет назад, когда Нинка окончила школу с золотой медалью и поступила в МГУ на факультет журналистики. Истомины тогда устроили пир на весь мир и буквально светились от счастья и тихой гордости за дочь.
Когда Людмила вошла в знакомую квартиру, в первую минуту ей показалось, что она не туда попала. Чистенькая кокетливая прихожая превратилась в унылый тамбур. Обои выцвели, симпатичные миниатюры, висевшие на стенах, пропали. Тетю Валю она не узнала. Эффектная, всегда подтянутая блондинка, трансформировалась в неопрятную седую бабу, почти старуху. Но когда открылась дверь комнаты и в коридор выползло тощее, наполовину лысое существо абсолютно дегенеративного вида и проскрипело: «Мама, это ко мне?» — вот тогда Людмиле стало по-настоящему дурно. Она подхватила бабушкины сумки, крикнула: «Мне надо бежать» — и выскочила из квартиры как ошпаренная.