Они не видят, не смотрят за спину, на горизонт подернутый синей дымкой. На черные тучи, грязной опухолью вырастающие в небесной синеве. Они не волнуются, это ведь так далеко.
Дряблые веки резко распахнулись, в темных озерах глаз отразились плотные громады небесного угля. Перебарывая себя, давя желание остаться на каменном, холодном, уютном полу, шаман поднялся. Глаза ввалились, сверкая антрацитом из неглубоких гротов-бровей, морщины избороздили лицо, будто плуг рьяного пахаря черноземное поле, вороньим клювом заострился нос. Кожа на лице и теле обвисла мокрым бельем на веревке, покрылась трещинами как сожженная зноем твердь. Ногти – будто выщербленные клинки. Ноги – будто подпорки старой хижины.
Еле переставляя эти подпорки, Ривачег доковылял к алтарной чаше. Гладь воды застыла густым маслом в неосвещенном чреве храма. Горстью зачерпнул воду. Пил долго, бережно, все равно больше упустив, чем выпив. Зубы шатались, холодная воды обжигала горящее, сухое горло.
Шумно высморкался, тяжело вздохнул. Из-за пояса, привычным жестом выскочил кривой бронзовый клинок, резная ручка, хищный изгиб лезвия. Жертвенный металл всегда схож формою с вампиром.
Полоснул по запястью. Кровь полилась нехотя, темная, ленивая. Коснулась чаши, змеистыми струйками устремилась ко дну, водоворотом взмыла вверх.
Время игр прошло. Шаман подержал руку над чашей необходимое время, затем резко отвел, приник к ране губами, начал зализывать. Боли не было. Вкус крови, солоноватый, медный, живой, он ощутил скорее от того, что ожидал ощутить, как бы невзаправду.
Луч света, широкий, мощный, огромный на фоне тщедушного заклинателя, ударил в небеса, прожег каменную плоть храмового свода, яростным натиском рассеял тучи над священным местом, солнечные лучи, армией подмоги заглянули сквозь брешь, залили золотом храм, потеснили тьму. Заставили корчиться, отступая, орды пиратской мрази. Медленно, неспешно, будто имперские легионы против горстки повстанцев тучи восстановили свои права. Но барьер у входа, меж двух оскаленных, затравленно глядящих на врага драконов, уже засиял силой.
Солейрис. Отец-свет. Господин дня. Великий дух небесных высот. Сегодня он взял под покровительство старый храм с измученным служителем правды.
Даже не понадобилось снимать накидку с креплений, лишь погас черный свет мира теней и загорелся красный – в Его честь.
Сбрызнув лицо водой из чаши, грузно опираясь на посох, поковылял шаман к воротам. Листья алоэ сгнили, бурыми кляксами украсив пол, они приятно пахли прелой травой. Но есть их было нельзя. Проклятая нежить. Ее присутствие пробивалось даже сквозь барьер, в святые чертоги. Голод бездомной собакой вцепился в брюхо «Призывающего дождь».
Одна отрада. Исходя струями тлетворного тумана, шаркая растоптанными ботфортами в прорехах, на каждом шагу теряя лоскуты облезлого кафтана, к шаману шел скелет. Нет. Почти прах. Пол черепа как ни бывало. Сабля сияет ржавыми пятнами. Черная шляпа напоминает дуршлаг. И лишь золото. Проклятый металл проклятого капитана. Нестерпимо блестит под гнилостным сияньем, исходящим из чрева непокорного духа.
- Ты утомил меня, шаман, - их разделяет лишь шаг, рябь и дрожь проходит по облику призрака, вонь, нестерпимый смрад трюмной воды, сырого пороха, могильных червей и застарелого сифилиса вырывается из щербатой пасти, огибая золотые коронки почти видимой волной, - Ты слабый, немощный, ничтожный. И все же я не могу обороть тебя. Пока. Не дли агонию. Отойди. Ты спасешься. Нет ни сил не времени возиться с тобой.
Ривачег лишь вяло отмахнулся, рассматривая огромный чирей, вылезший на бедре. Угрозы скелета казались такими же жалкими, как он сам.
- Хорошо, - ревет бортовой залп, скалится пасть мертвеца, - Тогда ответь мне. Почему? Почему ты решил остановить меня?
- Я все сказал. – Недовольно откликается шаман. Эти бесконечные разговоры как когтями скребут по душе. Одно и то же. Болтливый мертвец, - Ты зло. Я не уйду.
- А ты добро шаман? – почему-то вопрос мертвеца незаметно задел уверенность заклинателя, - Есть оно вообще? Добро в этом мире…
- Я остановлю тебя. Здесь. Не дам Черному Фантому возродиться. Это будет добро, - худые плечи поднялись и опустились. «Призывающий дождь» поежился, было холодно, или возможно кровь перестала его греть.