Капитан лишь скептически мотал головой, ухмыляясь щербатым ртом. Но синее пламя в глазах становилось все тусклее.
- Зло каждый творит сам, только себе на пользу творит. Ради себя и для себя. С добром не так. Свершишь его, и в мире добра прибавится. Оно идет на пользу тебе. Оно идет на пользу всем. Ибо за тобой и другие добро свершат. А если свершат, значит и зло в себе переборют. В себе переборют. И в мире его меньше станет. Не изживешь зло целиком, не уничтожишь. Прав ты. В каждом оно сидит. Но сейчас и здесь, не оглядываясь назад, и вперед не смотря, я встану против тебя. Ибо нет мне права потерять шанс, изжить все то, что в прошлом свершил. Хоть малую толику искупить. И если встал я сейчас против тебя, и до последнего выстою, не уступив злу, ни тому что в тебе, ни тому что во мне. Значит, когда минует время, вспомнит меня кто-то, соберет силы, и не задумываясь о последствиях тоже встанет против Черного Фантома. И так когда-нибудь оборем тебя окончательно. Чего бы ни стоило.
Отяжелел вдруг шаман. Выдохся. Опустился на пол, после тяжелой речи. Затем взглянул, в полные бешенства глазницы призрака. Приободрился. Уперся исхудавшими руками в пол. Поднялся. Дошел до чаши. Исторг кровь из жил. Залил все вокруг свет, добрых пол неба от скверны очистилось. Убоялись пираты. Вместе с вожаком в мертвых джунглях укрылись. И так весь день, двенадцать раз ходил Ривачег к чаше, лил свою кровь, опустошал жилы. Все, лишь бы нежить злокозненную в храм не пустить.
А как исчез последний луч Отца-Света за горизонтом, развернул шаман накидку, встряхнул, снова меж драконьих пастей укрепил. И вновь на караул заступил тот мир, где правит безраздельно Смерть, уже давно пиратский костяной обмылок ожидающий. Лег «Призывающий дождь» на свое каменное ложе, будто продавленное в полу за четыре ночи и заснул, даже без храпа, и на то сил не хватило.
Где-то поднималось из волн дневное светило озаряя мир сладостным теплом, наполняя жизнью и сиянием. Где-то жили люди. Работали, улыбались небесам, говорили о насущном, ссорились, мирились. Мечтали пожить подольше.
А в темном угрюмом храме, среди потускневших, лишенных силы тотемом, под грозовой завесой, сквозь которую не пробивался свет Отца-Солейриса, на холодном, как могильный камень полу, лежал постаревший на двадцать лет шаман.
Двенадцать надрезов на руке. Из последнего все еще сочится кровь, гной, сукровица, не хватило сил залечить. Кожа – бурое полотно, исполненное неумелым, ленивым ткачом. Глаза – темные омуты муки. Губы ссохлись в белесый шрам. Руки скрючились звериными лапами.
Тяжело бороться, невыносимо. Горло дерет жажда, но воды больше нет – там кровь, засохшие струпья вместо живительной влаги. Живот терзают острыми жалами змеи голода. Каждый нерв в теле вопит от боли. Даже открыть глаза, моргнуть, раз, другой – невыносимо. Мышцы – вялая глина, каждое движение через силу, каждый шаг – безумный рывок, на пределе возможного.
В теле остались лишь хрупкие кости, натянутые жилы, иссохшее мясо. И боль. Всепоглощающая, лишающая разума. Боль, боль, боль. Будто тысячу иголок воткнули в тело.
А может и правда воткнули? Что истинно, что ложно. Нет ответа маленькому шаману. Разве могут быть небеса черны так долг. Разве могут призраки – существа без плоти, без материи, без образа, являться в мир живых. Разве могут они терзать бедного туземца на краю земли. Разве может он их победить.
Есть ли надежда? Есть ли еще силы. Есть ли смысл в этой борьбе? Добро. Зло? Все зыбко, лишь слова. Слова не имеющие отношения к голоду, к жажде, к боли. Слова без смысла, без цели, без стремления.
У Ривачега ничего не осталось. Предки обращены вспять. Духи запуганы. Тотемы побеждены, оберег расколот. Крови в бледных жилах осталось ровно чтобы прожить этот день. Не помогут сейчас ни Солейрис, ни мир теней, что силен лишь после заката. Нет больше сил бороться. Нечем.
В барьер слабеет. Теряет власть. Истончается. Сколь долго его хватит? На час? На два? Может продержится пол дня.