Шаман замолчал. Обвел взглядом учеников. Приложился к плошке с мХигамолоком, долго и жадно пил.
Вачито задумался, тень сомнения легла на его юное чело. Увидел шаман – есть у ученика ум и талант, но нет воли. Плохой шаман будет.
Пичуан с вызовом смотрел на друзей, кичился своим старшинством и мнимой мудростью. Всем видом говорил – «уж я бы не сплоховал, окажись на том месте в то время». А сам в глазах товарищей искал поддержки, силы искал, подтверждения «ведь правда не сплоховал бы?». Не выйдет из него шамана.
Ючанто тоже задумчив, не как Вачито, иначе. Скользит его взгляд по залу, крутится голова на толстой шее, туда-сюда, туда-сюда, то к тотемам взор, то к мрачному провалу входа, то к костру в каменной чаше, то к высокому своду, где тьма разливается. Странные мысли в голове в юнца, тревожные.
Заачинг спросил, указывая пальцем в ониксовых перстнях на груду камней курганом высившуюся в дальнем углу зала:
- Он до сих пор там лежит, учитель? Тот, за кого дрался шаман?
Не глуп Заачинг, знал о чем речь идет в истории, то не секрет, и все же немного обидно шаману, что не у него ученик про храм спросил, а у отца – первого воина.
- Нет. Там никто не лежит, Заачинг. Думаю это вообще куча драконьих какашек еще с тех времен, как тут пещера была. То, что защищал шаман, увезли. Еще пять дней и ночей минуло, приплыл корабль больших людей, парусная птица, принес племени много подарков. Шамана шибко поблагодарили. Вождя не обидели. Забрали груз скорбный и увезли.
Заачинг кивнул, даже не дослушав ответа. Но наставник продолжил:
- Хотя, честно говоря, не понимаю я.
- Чего, учитель?
- А зачем вождя-то благодарить? Вождь и воины – они племя забрали, хвосты поджали, да к ненавистным до недавнего времени тасольекам на соседний остров отбыли. И дрожали там пока битва шла.
Нахмурился Заачинг, ничего не говоря встал, скатал свой плед пестрый и ушел. Получив от учителя кто финик, кто банан, кто затрещину, удалились и прочие новиаты. Остался шаман один. Прислонился к теплому дереву своего расколотого, как молния ударила, тотема-быка. Задумался. В мысли погрузился, посерьезнел, стало похоже, будто Вачито повзрослел, покрылся шрамами и морщинами.
***
Беда приближалась. Шептал ветер. Птица с черными парусами все ближе. Шелестели волны, и белые барашки на гребнях казались пеной у рта сумасшедшего. «Проклятый идет!» - Прохрипела листва вишневых деревьев, прежде чем осыпаться желтой коростой, вишневые деревья особенно чувствительны.
Бриз с моря нес запах. Запах тлена, гнили, старых костей, мертвой рыбы. Легкий, почти неуловимый аромат опасности. Бриз игривой собакой трепал черно-красную накидку шамана. Одинокий, он стоял на обзорной площадке храма. Наблюдая, как перегруженные каноэ исчезают за горизонтом. Они шли к острову Большой Скалы. Хотелось верить, что тасолькеты по доброй воле или благодаря богатым дарам, приютят племя, пока все не закончится.
Если шаман победит – они смогут вернуться к родным очагам. Если проиграет - пусть лучше будут рабами соседей, чем…
Все началось двадцать шесть дней и ночей назад, лунным циклом ранее. Птица с белыми крылами. Большой корабль больших людей принес странников из южных земель. Глядя на богатые дары и почтение, проявленное их главарями к «варварам-туземцам» шаман понял – с великой просьбой прибыли большие люди.
Слово «большой» - хигам - имело особое значение в языке племени. Более верно его стоило бы перевести как «раздутый», «напыщенный» или, например, «обжора». Так именовали людей и прочих существ, ходивших на кораблях по мокрой плоти океана, тех самых, считавших, что их молодая вера, культура, примитивное искусство, а, главное, стальное оружие и черный, дьявольский порох, дают им право владения всем, что приглянется под солнцем.
Теперь эти могучие, бесстрашные, непобедимые большие люди, униженно просили о большой услуге племя. Они возложили дары к стопам вождя, пресмыкаясь в пыли. Три дня и три ночи они пили с шаманом, упрашивая совершить великое и важное дело. Еще два дня вместе с шаманом, они спрашивали духов, вдыхая тяжелый дым «вещих» трав.