Мужчины пожали руки и тут Лароб вспомнил:
- Ты не сказал, как тебя зовут. Имя твое как? Или хоть кличка.
- Сам придумай, мне все равно, - пожал плечами Сингур.
* * *
Мама говорила, что Эша часто спала в детстве с открытым ртом. Отец, по совету храмовника, повесил над ее колыбелькой янтарную слезу, а на ночь оставлял коптиться масляную лампу, чтобы свет и солнечная смола защищали дочь от зла. Но янтарь был мелким, а лампа однажды погасла от сквозняка. Когда под утро спохватились, всё уже случилось.
Полуночная мара, которая крадет души детей и бросает в люльку мертвых подкидышей, прокралась в спящий дом. Солнечная смола помешала ей похитить девочку и тогда мара через открытый рот забрала у малютки голос, а вместо него вложила холодного чёрного жабёнка, и тот скатился, втянутый дыханием, в грудь.
С тех пор жабёнок рос вместе с Эшей. Он ворочался осклизлым комком за перегородкой плоти и холодил сердце. Но чаще, конечно, спал... В эти дни дышалось легко-легко! Увы, если жабёнка что-то будило - внезапный испуг или быстрый бег, тяжелый труд или резкая боль, он злился и в отместку душил свою жертву, пока у той перед глазами не начинали плыть разноцветные круги.
Эша думала, что однажды этот злобный слизняк все-таки удавит её насмерть и выпрыгнет через открытый рот. Утешало девочку то, что после этого, жабёнка от погибели уже ничто не спасет и он, наконец-то, поплатится. Сингур отомстит за сестру. Раздавит гаденыша, оставив только мокрое место - липкое и черное...
Но жабёнок был осторожный, хитрый, присосался накрепко. Иногда девушка чувствовала, как скользят по сердцу липкие перепончатые лапы, как, тесня его, раздувается белесый лягушачий зоб. В такие мгновения грудь тянуло от боли, глухой и монотонной... Как сегодня. Эша куталась в тощее одеяло. Ей не было холодно. Ночи в Дальянии стояли теплые, но одеяло дарило обманчивое ощущение объятий, которых ей так не хватало.
Разве много нужно человеку? Ласковое слово, ласковый взгляд, ласковое прикосновение... Нет, она, Эша, все же слишком капризна и себялюбива! Ей мало того, что брат оберегает ее и заботится. Мало того, что он дает ей защиту и делает все, чтобы ее жизнь была вне опасности. Неблагодарная у Сингура сестра. Как он ни старается, ей всё мало.
Горькие слёзы подступили к глазам. Да, ей и впрямь мало его заботы. Ей хочется тепла от него, нежности, но Сингур не умеет ни согревать, ни дарить ласку. Он чёрствый, как засохшая губка и холодный, как лезвие ножа. Все, что было в нём человеческого, умерло или было убито на кровавых аренах Шиана, Вирге, Килха, бесследно сгинуло в рабстве, износилось в оковах, растратилось за годы неволи... А то немногое, что ещё оставалось, без остатка выжег Миаджан. И кто был в этом виноват?
Сингур, скажет, что только он сам. Но ведь это будет ложью. Попасть в рабство может кто угодно - и босяк, и знатный вельможа. А тогда, много лет назад, Эша с братом были всего-навсего деревенскими детьми. Много ли ловкости надо, чтобы их своровать?
Девушка знала и другое - не будь её, Сингура не довезли бы до Абхаи, он никогда бы не увидел Илкатам, не стоял бы на рабских помостах. Он сбежал бы еще в первые дни пути. У него почти получилось тогда. Если бы не сестра. Она пыталась потом ему это объяснить, пока он еще мог понимать, пока еще был тем юношей, который помнил свободу и не потерял себя. Но потом их разлучили. Надолго. Как ей показалось на целую вечность. Должно быть, на год или даже больше. Эшу отдали в обучение рабыням-кружевницам, а что случилось с братом, она не знала. И плакала ночи напролет, думая, что осталась одна навсегда.
Но он вернулся. И так изменился! Сделался еще выше, раздался в плечах. Взгляд же стал тяжелый и усталый. Эша, увидев Сингура, испугалась. Она сидела в комнатушке невольничьего дома и плела кружевную накидку, когда вошел брат. Точнее, когда его привели. Надсмотрщик закрыл дверь, оставляя их одних.
Сестра, оцепенела, стиснув мягкую подушку-валик. Коклюшки перепутались, а одна из булавок впилась в ладонь, но девушка не почувствовала боли. Она сидела на скамеечке, не в силах подняться, сделать хоть шаг. Брат подошел сам. Он улыбался. А потом опустился на пол, как делают только рабы, которых держат в клетках. Сел у ее ног, коснулся ладонями щиколоток. Его руки были жесткими и горячими, а глаза смотрели с радостью и недоверием. Будто бы Сингур опасался подлога, не верил в то, что перед ним сестра.
Эша с опозданием поняла: она-то ведь, наверное, тоже изменилась. И тогда, не заботясь о рукоделии, оттолкнула от себя подставку с недоделанной работой и повисла на брате. Она ощупывала его и беззвучно плакала. Сингур гладил ее по трясущемуся затылку, плечам, спине и что-то шептал, прижимал к себе крепко-крепко. У сестры весь воздух вышел из легких. Жабёнок недовольно заворочался в груди.