– Ты уже г-говорил.
– Э, не перебивай, да? – немножко засердился Гасым. – Слушай, вздыхай, говори «ай-ай».
Эраст Петрович сказал:
– Ай-ай.
Приложил Масе ладонь ко лбу. Лоб был ледяной, на нем осталась нефтяная полоса.
«Я черный, как трубочист, причем трубочист-эфиоп».
– Аллах знает, глупо я жил. Сколько за день заработал, столько скушал. Тогда я стал думать. Думаю: буду таскать мешки, чтобы кушать, потом помру. И получится, что я жил на белый свет, чтобы таскать мешки и кушать. Обидно. Думал я про это, думал, долго думал, и случился один хороший вещь. – Гочи улыбнулся приятному воспоминанию. – Дождь была, грязь была. Улица ходить нельзя, кто чистый. Амбал – можно. Амбал – все равно. Коляска-экипаж подъехал. Там богатые русские, пьяные. Одна кричит: «Эй, амбал, носи меня на тротуар! Рубль даю!» Другая кричит: «Меня носи! Десять даю!» Я думаю: десять рублей – пять дней кушать можно. Села она на меня…
– Женщина?
– Зачем женщина? Русский человек, богатая, пьяная. Палка у нее тонкая, трость называется. Сама хохочет, тростью по макушке бум, бум. «Скачи, ишак!» кричит. Я тогда русский язык мало знал, но слово «ишак» понятно. И вдруг думаю: э, я ишак и есть. Ишак тоже груз носит, чтоб кушать, всю жизнь. Взял я ее, человек эта, за бока, перевернул и в яму кинул, где грязь. Плохо сделал. – Гасым сокрушенно покачал головой. – Надо было обнять, поцеловать. Она мне глаза открыла! Был я ишак, а стал человек. Снял я палан, подушка такой, на чем мешки носят. Тоже кинул. Пошел по улица. Дождь, хорошо. Сзади кричат. Околоточный бежала, свистела. Догнала меня, глупая башка. Схватила шиворот. Стукнул я околоточный, саблю отбирал, наган отбирал. И перестал жить скучно, начал жить нескучно. Потому что скучный жизнь хуже смерти, так?
– Так.
– Тогда чего смерть бояться? Скучный жизнь надо бояться. Правильно я говорю?
– Не знаю. – Фандорин улыбнулся, поневоле залюбовавшись рассказчиком. – То есть я того же мнения, но не уверен, что п-прав.
Гасым осудил его:
– Э, старый человек, волос седой, я тебя за это уважаю, а такая глупость говоришь. Уважаемый человек всегда прав, даже когда неправ.
Внезапно Эраст Петрович понял, почему так занятно слушать этого бакинского колосса и наблюдать за ним. Южане обычно подвижны и суетливы, быстро говорят, легко возбуждаются. А этот по темпераменту никакой не южанин. Это Портос, только в папахе и черкеске. Монументальная комплекция и бычья сила делают Кара-Гасыма медлительным, спокойным, невозмутимым. Он вызывает безотчетное доверие. Рядом с ним смягчаются тревога и страх. Может быть, доктор, про которого говорит гочи, спасет Масу?
Черный Город с его вышками, фабриками, цистернами и складами давно остался позади. Освещенную прожекторами станцию Казенного керосинопровода и полицейский участок близ железнодорожного переезда Гасым оставил в стороне. С шоссе свернули, шли все какими-то немощеными улочками. Потянулись жилые дома – не такие, как в центре, а низенькие, плоские, окруженные стенками и заборами.
И вдруг, за очередным поворотом, впереди открылся вид на широкую улицу, освещенную фонарями; откуда ни возьмись повылезали здания в несколько этажей; заблестели под луной рельсы трамвая или, может быть, конки, а на той стороне проступили зубцы крепости. Эраст Петрович узнал стену Старого Города – Гасым умудрился дойти сюда, в самое сердце Баку, миновав все европейские кварталы.
– Сейчас идем площадь перед ворота, – сказал. – Там ночью городовой стоит. Далеко идешь – она думает, мы боимся. Городовой как собака: лает кто боится.
Потянув коня за уздцы, он неторопливо двинулся прямо по мостовой – туда, где под газовым фонарем топтался ночной полицейский.
– З-зачем лезть на рожон? – шепотом спросил Фандорин, догоняя.
– Пусть она видит, кто идет.
Городовой услышал стук копыт, встрепенулся.
– Этта что за явления?! – послышался грозный оклик. – Чего везешь? А ну стой.
Не обращая внимания, Гасым продолжал идти вперед.