Тот самый сборщик молочных ракушек, который хотел было остановить скрипача, теперь сидел, подперев ладонью щеку, и, похоже, плакал. По крайней мере, плечи его тряслись, и Алвис мог поклясться, что не от смеха. Старый мальб в расшитом золотом драном мундире неизвестно каких войск залпом выпил кружку пива и взялся за новую. Морда у него была спокойная, словно каменная. Вот только глаза горели как два драгоценных камня. Алвис подумал, что первый раз видит у мальба такое выражение глаз.
Рядом с мальбом сидела юная красотка в платье с большим вырезом. Лицо у нее было бледным, словно она увидела перед собой привидение. Тонкие, изящные пальцы нервно тискали кусок хлеба. Крошки падали прямо на платье, но девушка этого не замечала.
Алвис на секунду закрыл глаза, снова открыл и обвел взглядом зал.
Нет, все было по-прежнему. Странная музыка скрипача очаровала всех сидящих в зале, сделала с ними нечто странное, превратив их в тех, кем они могли быть, если бы не упустили в своей жизни нечто важное, если бы не перешли некую границу, за которой начинается обыденная жизнь, границу, чувствовать которую дано лишь очень немногим. Чувствовать и стараться держаться от нее подальше, любыми средствами, любой ценой.
А потом наваждение кончилось. Скрипач опустил смычок. И несколько секунд в зале была полная тишина.
А потом… Хозяин гостиницы осуждающе покачал головой. Все тот же сборщик молочных ракушек встал и, размазывая но чину слезы, крикнул намеренно грубо:
— Ну ты, музыкантишка, мы просили веселое… А ты…
Скрипач бросил взгляд на хозяина гостиницы.
— Давай врежь им, — сказал тот.
И скрипка заиграла снова. Только теперь это была самая обычная развеселая музыка, под которую так удобно танцевать, есть и разговаривать.
— Пойдем, нам пора, — сказал Толгрим и встал.
— Кто это был? — спросил ошарашенным Алвис.
— Музыкант?
— Ну конечно.
— Пойдем, я тебе все расскажу. Но не здесь, — сказал Толгрим.
Они встали и пошли в свою комнату. Проходя мимо хозяина гостиницы, охотник сказал:
— Мы в расчете.
— Да, в расчете, — каким-то севшим, бесцветным голосом сказал тот.
Потом снова был коридорчик. Дверь в их комнату. Щелкнувший в ней замок. Когда они вошли внутрь, Толгрим запер дверь на ключ и, подойдя к окну, стал откручивать болт, запиравший ставни.
— Так кто это был? — спросил Алвис. — Ты его знаешь?
— Знаю, — ответил охотник. — Вообще-то не ожидал его здесь увидеть.
— Кто это был?
— Имеет ли смысл говорить тебе имя? — промолвил Толгрим. — Проще сказать, что это человек, который отказался быть охотником, но сумел не стать черным магом.
— Ты же сказал, что это невозможно?
— Почти невозможно. Он — исключение. Думаю, ему удалось это лишь благодаря таланту. Талант иногда дает возможность находиться между добром и злом. Это труднее, чем быть тем или другим, но возможно. Если, конечно, талант есть…
— Стало быть, все-таки существует еще один путь? Можно, не став охотником, в то же время не превратиться в черного мага? Достаточно лишь обладать каким-то талантом.
— Можно. Но не всегда. Я знал еще по крайней мере пять человек, которые обладали талантом, но тем не менее благополучно стали черными магами. Нет, дело тут не только в таланте. Должно быть что-то еще.
— Что?
Толгрим тяжело вздохнул.
— Могу поклясться чем угодно — не знаю. А знал бы…
Несколько мгновений они смотрели друг другу в глаза. Алвис отвел взгляд первым. Он был уверен, что Толгрим и в самом деле не знает, почему этот странный музыкант не стал черным магом.
«И все-таки, — подумал юноша, — это надо хорошо обдумать. Но только не сейчас. Потом. Главное — не забыть».
Толгрим отвернул болт и тихо открыл ставни. На улице уже было темно. Ночь красных дьяволов наступила. Вытащив из кармана черные очки, Толгрим пристроил их себе на нос.
— Мальб-охранник только что завернул за угол, — прошептал он. — Самое время выбраться из гостиницы. Давай за мной. На всякий случай приготовь пистолет. Кто знает, с кем мы там, на улице, столкнемся.
Алвис вытащил пистолет и полез вслед за Толгримом в окно.
16
Толгрим махнул рукой, и Алвис вслед за ним перебежал улицу. Неподалеку, в тени большого, построенного из красного кирпича дома, шевельнулась какая-то фигура.