Я накрутила на палец прозрачную нить со стеклянными бликами, — новая привычка, которая почему-то очень нравилась лунному. Огромная горгулья за воротами так и смотрела на меня неподвижным каменным взглядом, и мне чудилось в её стеклянных глазах выражение, — хотя не во всякой статуе есть место искре сознания.
Говорят, колдуны умеют делать особых механических чудовищ, которых они поят своей кровью. Вливают её прямо в металлические глотки, и тогда монстр вдруг становится живым и делает всё, что ему велено. В Марпери не было ни колдунов, ни таких чудовищ, только у ратуши сидела пара уродцев с раскрошенными носами, самых обычных и совершенно неподвижных. А здесь, наверное, среди поголовья кошмарной выставки есть и такие горгульи. И владельцы дома могут при случае приказать им что-нибудь ужасное.
Даже смотреть на каменных тварей было неприятно, но я всё равно смотрела — то на них, то на звонок при калитке. Может быть, если я придумаю, что сказать…
Но можно ведь начать поиски и с другого какого-нибудь склепа. Не у всех ведь колдунов в саду такой парад чудищ?
Я снова куснула губу, заозиралась. На остановке через дорогу, чуть ниже по улице, висели бело-чёрно-красные плакаты оракула. Там вихрастый мальчишка подкидывал коленом мяч, а его портфель валялся рядом, утопая углом в луже.
Небо было чистое и яркое, солнце — слепящее, а луна казалась бледным отражением самой себя. Долгое мгновение я смотрела на выщербленный полукруг, а нити в волосах рассыпали по новому пальто цветные блики; потом я снова куснула губу и сказала с сомнением:
— Мне не помешал бы какой-нибудь знак.
Луна молчала. Оглушительно пахло весной, и водой, и надеждой на будущую зелень, — но в тени домов кривыми грязными кучами ещё высились сугробы, а капель собиралась в длинные клинки хрупких сосулек. В Марпери в марте ещё властвует зима, а здесь мне уже пару недель как стало жарко в шубе; правда, по радио говорили, что в город ещё придут весенние заморозки, и что ледоход ждут не раньше середины апреля.
Мимо прокатился, звякнув проводами, трамвай: яркий и короткий, весь какой-то округлый и большеглазый, он казался игрушечным. К нему торопилась, спускаясь откуда-то сверху, смешливая парочка. Девушка случайно толкнула меня плечом, но даже не извинилась, так и продолжала говорить, отчаянно жестикулируя:
— …лягу прям тут и тааак храпану, что вообще никто не разбудит! Проснусь старая и сразу помру. Чтоб я ещё хоть раз!..
— Не бери больше две подряд. Эй, эй! Погодите!
Он замахал руками, трамвай звякнул, и они побежали по тротуару вниз — брызги грязи усеяли пятнами низ белого халата, выглядывающего из-под стёганой куртки. Заскочили на заднюю площадку, девушка засмеялась, а трамвай почти сразу хлопнул дверями и покатился дальше.
Прямо тут, сказала девушка, имея в виду наверняка что-нибудь совсем другое. Она остро пахла спиртом и чужой болью. Никто не разбудит. Проснусь и сразу умру.
Луна была бледная и щербатая, будто дырявая тень.
— Это… знак? Или…
Луна молчала. Гигантская горгулья смотрела с осуждением, будто знала, что я замышляю.
— Я не воровка, — сказала ей я, зачем-то оправдываясь. — Мне нужно только…
Звякнул встречный трамвай, тяжело взбирающийся в гору. Я крепко зажмурилась, шумно выдохнула и зашагала вниз.
xli.
В темноте и неровном свете редких фонарей особняк казался ещё больше и ещё страшнее. Неподвижные статуи высились над забором чудовищами: блики в стеклянных глазах, длинные острые когти, оскаленные морды.
Я оглядывалась всякий раз, когда боковому зрению мерещилось движение. Но они всё сидели — такие же мёртвые и безразличные к моему страху.
Я, должно быть, пропахла им вся.
Верное и неверное, возможное и невозможное — всё смешалось и спуталось так, что не отличить больше одного от другого. Я ведь ждала чего угодно, но не того, что в банке нам просто возьмут и выдадут деньги; я ведь надеялась, что Юта захочет и сможет помочь. Вместо этого происходили вещи, не предсказанные ни одним из гороскопов, — так что толку гадать, что у меня получится?
— Только посмотреть, — сказала я, твёрдо глядя в глаза горгулье у калитки.
И, перекинув косу за спину, полезла на забор.
Зависла на несколько секунд на самом верху, ловя дыхание. Вцепилась руками в заострённые штыри, покачалась немного, едва не свалилась вниз. Переступила на другую сторону, зацепилась юбкой, чуть не свалилась ещё раз. Приклеилась к столбу, выругалась и торопливо забормотала молитву.
Собралась с духом, перекинула вторую ногу и спрыгнула вниз, больно ударившись пятками.
С этой стороны особняк выглядел почему-то ещё более жутким, — как будто забор ограждал прохожих от гиблого, тяжёлого местного духа. Горела только пара окон, и от них тянулись длинные светлые пятна, перерезанные затем кустарником. Дорожка обходила старые кряжистые деревья, всё ещё утопающие в грязном, стаявшем до мокрых куч снегу.
— Извините, — тихо сказала я горгулье. — Извините.
Горгулья в ответ моргнула, и долгое мгновение я, омертвев, верила, что мне показалось.
Потом она приоткрыла пасть и переступила лапами.
Полуночь!..
Я облизнула губы и беспомощно огляделась.
Их были десятки — десятки хищных уродливых силуэтов, невесть как собравшихся вокруг меня. Огромная тварь с львиным телом и птичьей головой, тонконогая металлическая «собака», дюжина одинаковых колобков с тряпичными крыльями, длинная многоногая колбаса с рядом шипов на спине…
Из распахнутой пасти очередного урода на меня смотрело дуло.
— Х-хороший пёсик, — слабо сказала я.
Я отступила на полшага, и монстры подошли ближе.
Они глядели на меня, не мигая. На крыше загорелись гирляндой сотни жёлтых глаз. Из снега и с голых деревьев, с забора и сторожки на меня щерились пасти, и их обладателей никак нельзя было больше назвать простой скульптурой.
— Я… пойду?
Покрытая перьями тварь издала протестующий клёкот, и я так и замерла, балансируя на одной ноге. А потом, решившись, со всей дури пнула ближайшее чудище в челюсть и рванула к забору.
Мир перевернулся, ещё раз и ещё, будто сорванный с орбиты. Всё-это-не-со-мной, но на сетчатке отпечатались мои пальцы на штырях забора, потом — слепящий фонарь, а затем — кинущийся в лицо снег. Этого-не-может-быть, всё-не-по-настоящему, я-моргну-и-всё-станет-как-было, — дёрнуло с такой силой, что боль взорвалась в плечах динамитом. На спину рухнуло что-то тяжёлое, вышибив из меня дух. Огромные зубы стащили с головы шапку и вцепились в косу.
Нет. Нет! Я не могу просто…
Твари оглушительно, надрывно верещали. В ушах звенело, откушенная нога онемела, в лёгких горячо, рот жадко хватал воздух, но протолкнуть его внутрь всё никак не удавалось. Пинок под рёбра, треск ткани, — нет-нет-нет, так-просто-не-может-быть, — меня переворачивает в снегу, в нос бьёт запах крови и смерти, огромная пасть у самого лица…
Потом что-то хлопнуло, и сад расцветило чарами.
— …в дом Бишигов! Ночью! А если бы тебя сожрали, что бы я сказала полиции?! У тебя что, совсем нет мозгов? Как вообще даже в самую пустую голову может прийти мысль, что…
Звуки доносились до меня словно сквозь вату, а я понимала только: если она ругается, значит, я всё ещё жива.
Я сидела на снегу, прижимая к груди выпачканную в снегу и грязи меховую шапку, и слёзы лились из меня сплошным потоком. Всё никак не получалось вдохнуть, в груди пекло, и всхлипы выходили истерические, с подвыванием; что-то внутри меня тряслось; желудок совершил кульбит и подскочил к горлу, а мочевой пузырь так сжался, что стало больно.
Нога, которая показалась мне откушенной, была на месте. Я всё мяла её ладонью так и эдак, пока колдунья отзывала своих чудовищ.
— Я… просто… — жалобно пробормотала я.
Слова застряли в горле, я снова истерически вдохнула, хлюпнула носом и закашлялась.