И Усекновитель… при чём здесь Усекновитель?
Его статую установили в Марпери после аварии. Её привезли лунные, и это они выбрали место на пустом склоне. Я смутно помню, что к статуе они возложили тогда цветы, много-много цветов, — где только взяли столько; рыцарь стоял, мраморный и белый, утопая в этих цветах почти по колено.
Под этими цветами нельзя было увидеть золотых знаков. Золотых знаков, которые запрещали Усекновителю помнить и просыпаться.
Но он всё равно проснулся, когда я…
Когда я надела на него цветочный венок.
Я помотала головой из стороны в сторону, как вылезшая из воды собака. Мысли перекатились внутри черепа, сложились в новом порядке, будто бусинки в калейдоскопе, но понятнее от этого не стало, и легче — тоже.
Может быть, ему действительно… не нужно просыпаться. Может быть, он и есть зло.
Он совсем не казался мне злом. Он был человеком. Он рассказывал множество интересных вещей, показал мне старую крепость и море, охотно обсуждал платья и выкройки, обожал радио, считал телевизор придумкой чернокнижников и был моим другом — лучшим другом из всех, что у меня были.
И я видела, как он говорил о мече. И о своём долге, о том «правильном», что он делал. Если бы он был злом — подлинным злом, я имею в виду, — это звучало бы совсем иначе.
Я вижу, как он открывает глаза, сказала оракул. Что-то внутри меня тревожно отсчитывало время, и вот уже много дней я цеплялась за слова оракула, как за хрупкую ниточку надежды.
Я вижу, как он открывает глаза, сказала оракул.
Оракул никогда не ошибается. Так ведь?
l.
В Марпери я считалась «читающей», заглядывала в библиотеку никак не реже раза в неделю, и Калерья иногда даже придерживала для меня приключенческие новинки или свежие детективы. Билет мне года полтора назад пришлось сделать новый, потому что в старом закончились странички, — и это всё при том, что электрического света в доме не было, а глаза мои были порядком сломаны работой в швейке, и добивать их чтением при калильной лампе было дурацкой затеей.
Вообще говоря, мне даже выписали очки. Правда, я так и не смогла к ним привыкнуть, ходила без них и только кое-где подслеповато щурилась.
Книги пахли бумагой, типографской краской, сухостью, частенько — временем и отпечатками многих сотен пальцев; получив в руки очередную историю, я первым делом засовывала нос в корешок и вдыхала крепкий запах удивительных событий, каких в моей жизни никогда не будет. И в Огице, — о, в Огице я могла бы задохнуться от восторга и умереть на месте.
Библиотек здесь было две: городская и университетская, вторая куда больше первой. Ещё были архив, хранилище, читательный зал при музее книгопечатания и — вот уж подлинное сумасшествие, — парковая читальня, из которой можно было забирать книги просто так.
Записаться в университетскую библиотеку без студенческого не получилось, и даже упоминание воли лунного господина ничем не помогло. Наверное, Юта могла бы написать какую-нибудь бумажку, по котором мне выдали бы билет, но я совсем не была уверена, что Юта придёт от моей затеи восторг.
Поэтому вместо того, чтобы отправиться к ней в приёмную, я сделала огромные несчастные глаза и сказала жалобно, что ужасно хочу знать всё-всё-всё про историю этого почтенного учреждения, и если в библиотеку нельзя, то, может быть, куда-нибудь всё-таки можно?
На библиотекарей я почему-то производила хорошее впечатление, — и здесь это тоже сработало: кругленькая тётенька, повелительница картотеки и формуляров, отправила меня в местный музей.
О да, он так и назывался: университетский музей, и занимал он всё правое крыло первого этажа главного здания. И это был музей не всего на свете, а именно университета. Для абитуриентов там проводили организованные экскурсии, все остальные могли заплатить в кассу довольно небольшую мзду и гулять среди картин и экспонатов, поражённо моргая.
Было утро вторника, и в музее я была одна. Очень длинный зал, высокие потолки, помпезный декор стен, гобелены на стенах, наборный паркет. А экспонаты — какие-то бытовые глупости и бумаги, разложенные по безликим витринам.
В первом зале стоял макет старого здания школы: действительно ничего особенного, каменный особняк над рекой и чуть вдали — двухэтажный деревянный барак, общежитие для преподавателей и учащихся, с летней кухней, угольным сараем и уличным сортиром. Шальная рука художника разбросала по макету крошечные фигурки людей, кошек и — почему-то — гусей: один из них, широко разинув крылья и вытянув шею, гнался за мальчишкой в форменной серой хламиде.
Весь второй зал был посвящён юридическим вопросам: здесь был подлинный договор о продаже земли и документ за подписью Первого Волчьего Советника, утверждающего здесь особую правовую зону и местное самоуправление. Рядом висел и муниципальный запрет на оборот в публичных местах, — ему, оказывается, уже больше двухсот лет, надо же.
Вообще музей оказался довольно скучным, хотя я внимательно разглядывала все подписи и особенно портреты, пытаясь отыскать в нём знакомые имена. Юта Проводница встречалась здесь и там, но читать про неё мне не хотелось, и я почти уверилась, что зря вообще пришла, — когда дошла до последнего зала.
Здесь, в круглом башенном помещении с расписным потолком и богатыми шторами на высоких окнах, дремала пожилая смотрительница и выставлялся единственный экспонат: окружённый артефактами огромный том.
Выпускная книга, — значилось на табличке. — Ведётся с основания школы по настоящее время и содержит личные подписи всех выпускников и преподавательского состава по годам.
Листать строго в защитных перчатках.
Вокруг книги на стендах были развешаны копии отдельных листов.
Перчаток нигде рядом не было; пришлось обратиться к смотрительнице. Она смерила меня оценивающим взглядом, но трогать книгу не позволила, подошла к ней сама и аккуратно отворила на первых оборотах.
В музее было гулко и пусто, очень сухо, излишне пафосно и пахло скукой. А от одного взгляда на книгу что-то тихонько дрожало внутри. Она была — настоящая, и она сохранила в себе крошечный отпечаток личности многих людей, многие из которых были давно мертвы.
Выпуск первый, — гласили рукописные вензеля, подчёркнутые густой зелёной линией. Дальше шли дата и годы учёбы, а ниже четырьмя колонками списки.
С отличием:
Кита Цебре из Солончаков
Огюст Клардеспри
Ру Дарвилка из Чаячьей Бухты
Виттория Странствующая
Огюст расписался витиевато и длинно, а Виттория вместо подписи написала ровными угловатыми буквами: вдаль.
Пара двоедушников, колдун и лунная — прекрасный состав; всего же выпускников было три десятка с небольшим. А преподаватели здесь делились на две колонки: «мастера-лекторы» и просто «мастера», причём первых было только двое, сам Амрис Нгье и Юта Проводница, а на одном из мастеров стояла пометка «естественные науки».
Я попросила перелистнуть, затем ещё раз, и ещё, и ещё. Списки становились больше и длиннее. На десятом выпуске появилась Леменкьяри Сказывающая, на двадцать шестом пропал Амрис, а Юта стала подписываться в самом низу, с пометкой «директор».
И только на тридцать первом в числе мастеров впервые мелькнул Филипп Спящий. Подпись у него была короткая и корявая, а рядом с именем в скобках значилось: «проф.».
— Что это значит — «проф»? Профессор?
Смотрительница мазнула по мне нечитаемым взглядом и поправила:
— Профиль. Приходящий преподаватель, по необязательным предметам.
У тридцать второго выпуска Филипп ничего не вёл, и у тридцать третьего тоже. У тридцать четвёртого таких «проф.» было шесть разных, и Филипп был перечислен из них последним, причём на листе не стояло подписи. Зато в тридцать пятом он такой «проф.» был один, и подписаться не забыл.