Я попросила полистать ещё. По всему выходило, что Филипп не был особенно вовлечённым преподавателем.
— Почему такой странный график? Разве преподаватель не должен… как-то, ну… постоянно работать?
Смотрительница пожала плечами:
— Преподавательский устав того времени не сохранился, скорее всего был сожжён вместе с другими личными записями основателя. Вы готовите какую-то исследовательскую работу?
— Да-да, — торопливо согласилась я, — пишу статью про… влияние лунных на образование.
— Обратитесь к мастеру Юте, — так же невозмутимо посоветовала она, аккуратно придерживая хрупкие листы. — Вероятно, она подскажет. Она иногда даёт интервью.
— Обязательно, — сердечно пообещала я.
Надеюсь, при этом у меня не очень покраснели уши. Но взгляд я, наверное, отвела излишне поспешно.
После сорокового выпуска имя Филиппа совсем перестало появляться в книге. Вместо него страницы помнили многих других мастеров самых разных дисциплин.
Я нахмурилась и пожевала губу. Всё это как-то не складывалось. Юта говорила так, словно Филипп был для неё кем-то важным, соратником во времена становления школы, — и это совсем не вязалось с преподавателем профильного предмета, пропадавшего где-то годами. И имя у него было такое, «Спящий», как будто в то время она уже… засыпал и просыпался.
— А такие списки есть только про выпускников и преподавателей? Были же и… другие сотрудники. Повара там, бухгалтер. Я слышала, был какой-то Мариус…
— Полные списки не выставляются, — смотрительница с облегчением отошла от книги, бросив в артефакт какие-то чары. — Про Мариуса вы могли читать во втором зале. Мариус Солидавербус двадцать два года вёл юридическую и финансовую практику при университете, его важнейшим наследием является особый статус земли, на которой стоит город.
— Спасибо. Я… почитаю.
Она кивнула и опустилась обратно на свой стул в тени тяжёлой шторы.
Я вернулась во второй зал и действительно нашла там Мариуса. Был даже небольшой портрет, изображающий скучного мужчину с крючковатым носом и глубокими залысинами, — на картине он позировал в кабинете на фоне книжного шкафа, а вовсе не в ванне за душевой шторкой. Был и небольшой карандашный набросок с его саркофагом и родовыми знамёнами и годами жизни.
«Ты не Филипп, верно?» — расстроилась Юта, когда Дезире не вспомнил этого Мариуса. Но по всему выходило, что они и не должны были быть знакомы: в выпускной книге Филипп появился позже, чем тело покойного Мариуса увезли на острова.
Я постояла ещё, жуя губу и хмурясь. Я не была сильна в математике, но здесь она совсем не получалась. Может быть, Юта и вовсе обозналась, когда решила, что Дезире и есть этот Филипп? Как я ни старалась, я не могла вспомнить, упоминала ли я в разговоре Усекновителя.
Я скучала по нему: по буйству странных идей, немного неловким шуткам и по тому, как легко и просто бывало с ним рядом. С ним всё казалось… решаемым. А без него — почему-то становилось только сложнее.
li.
Из музея я ушла в дурном настроении, и даже очередной склеп разглядывала без особого интереса, — к счастью, он оказался небольшим и совсем бесполезным, всего на три саркофага в немом тёмном граните.
А на следующий день, посетив семейство каких-то Вербусов, но не таких, как Мариус, я снова попытала счастья в библиотеке, только теперь городской.
К сожалению, в огромной картотеке мне вообще не удалось найти ни Усекновителя, ни Филиппа Спящего, а о детях Луны изданий было слишком много, чтобы даже за добрый месяц успеть заглянуть в каждое хоть одним глазом. Наверное, у меня было очень растерянное лицо, потому что библиотекарь, довольно молодой двоедушник-сорока, хлопнул крышкой своей стойки и присоединился к моим поискам. Ни одной книги, посвящённой Усекновителю лично, в собрании не было, — вероятно, её просто никому не пришло в голову написать. Зато совместно мы отыскали и справочник лунных имён, и чью-то старую диссертацию — совершенно нечитаемую, зато с богатым списком использованной литературы.
Так я стала здесь частым посетителем. После визита в колдовской дом, вычеркнув из блокнота очередную фамилию, я приходила в библиотеку, поднималась по мраморным ступеням мимо каменных волков и устраивалась в дальнем углу зала, среди богатых деревянных панелей и огромных тусклых ламп.
Я открывала книгу, листала страницы — и передо мной вставали истории, одна другой страшнее.
…представляла собой ужасное зрелище, которое я не смогу забыть до самого последнего дня. Все дома целы, журчит источник, хлопает на ветру бельё. И ни души. Ни одного живого звука.
Заходили осторожно, по всем правилам. В авангарде конный, с воздуха птицы, медведь в обороте. Людина вся при оружии. Зачистили двор, никого не встретили. С неба тишина. Вошли во второй дом, там двухдневний трупняк. Застолье на дюжину человек, молодые, старики, дети. Все мёртвые, ни у кого нет глаз, вместо них кровавые потёки. И чёрные ветки, как от молний, по всему телу.
Кто послабже, там и проблевались. Потом дальше шли, а там всё один к одному. Деревня на шестнадцать дворов, все мёртвые и без глаз, трупов восемьдесят или около, пока в могилу собрали — умаялись…
Я украдкой проморгалась и сверилась с обложкой.
Книга называлась — «Города-призраки», и была она не сказать чтобы научной. Увлечённый страшилками автор, Чатли Хара, искал очевидцев разных странных происшествий и собирал их свидетельства, — в книгу, по его собственному заявлению, они все вошли без изменений, хоть и были дополнены размышлениями составителя.
Глава, в которую меня привели ссылки в диссертации, называлась «Тихие Сосенки» и была посвящена загадочному массовому убийству примерно столетней давности. До этой книги я никогда о нём не слышала; судя по краткой справке, в один из погожих летних дней в деревне Сосенки при невыясненных обстоятельствах умерли все жители, кроме нескольких младенцев и одной молодой пары, которая была в те дни в отъезде. Они нашли погибших и обратились к властям.
Монолог о «трупняке» был выдержкой из воспоминаний одного из патрульных, барсука Кандра Абрелаци. Тогда ему было всего-то двадцать четыре, он служил первый год. Интервью он дал почти пятьдесят лет спустя, будучи глубоким стариком.
Дальше шли воспоминания ещё одного патрульного, птицы, который по памяти нарисовал карту деревни, — эту часть я проглядела по диагонали. Наконец, после нагнетаний и патетических восклицаний, автор привёл и выдержку из личных записей женщины, обнаружившей тела, — сама она к тому времени была уже мертва.
уваж. суд! я стою перед босая и (нрзб) как перед П. и прошу справедливости! не для себя но для 86 мертвецов, 2 из к-ых умершие от голоду младенчики, и для 4 деток, ставших сиротами в малолетстве. как может быть, чтобы дело закрыли и никого не нашли, если я самолично видела убийцу? мы въехали в деревню до заката 6 авг. он был ещё там. огромный лунный мужчина с крыльями с серебра в доспехе и при мече. он глянул на нас и полетел вон. по моему рассказу в полиции сделали картинку. его надо искать и найти, чтобы он понёс…
Всего женщина исписала своей речью пять или шесть листов, всё об одном и том же. Она чёркала и дописывала, потом чёркала снова, а кто-то из её детей бережно сохранил эти записи.
Её пара ни к какому суду не готовился и мемуаров не писал, зато рассказывал внукам, а внуки — пересказывали дальше.
…вспоминал, только хорошечно выпив. Винил себя, что брата не уберёг. В ту неделю в деревне был большой праздник, но дедушка повёз бабушку к её родне повидаться, и потому остался жив. А брат хотел поехать с ними до города, но дедушка отказал, и поэтому его брат умер…